Страница 63 из 122
— Ну-ка поработай своими сладкими губками! Александра не позвать, чтобы он понял, от чего отказался?
Взяв своё, такой же показательно грубой оплеухой Филипп разбил Павсанию губы.
— Ну, что ещё у тебя осталось предложить моему сыночку?
Павсаний не проронил ни звука и, чтобы отключиться от того, что с ним вытворяют, пристально смотрел на капли крови, падающие с разбитых губ на стол, в который Филипп упёр этера, навалившись сзади. Со стройными бёдрами своего телохранителя царь обошёлся так же безжалостно, разодрав их в кровь. Ему всё хотелось красного, боли, стонов, хотелось унизить того, кто был рядом, и показать себя всевластным абсолютом, перед которым все склоняются, но Орестид молчал, только морщился от боли и старался не сжимать разбитые губы. Это ещё больше заводило Филиппа и раздражало его одновременно — и он продолжал упражняться в грубых солдафонских шуточках, считая их верхом остроумия.
— Так, свою жопу тоже Александру не подаришь — ха-ха, совсем не товарный вид! Что там ещё? Может, тебе член отрезать? — слыхал, говорят, у персидских царей-варваров такое в почёте… Давай пошёл отсюда, ты больше ни на что не годен. — Царь грубо начал выталкивать бывшего фаворита из дому. — Можно сослать тебя в твоё поместье… хотя нет: лучше, если ты будешь смотреть на Александра, Гефестиона и меня — и мууучиться… — Расправившись с Павсанием, Филипп кликнул раба: — Эй, кто там! Вина!
Надо отдать должное царю Македонии: после обильного возлияния его злость немного рассеялась, он даже пожалел Орестида, что-то похожее на угрызения совести шевельнулось в сердце, но затихло скоро. «Хороший царь — плохой человек, — с удовлетворением подумал Филипп. — Хороший царь — скоро и афиняне, и фиванцы со всей своей грёбаной коалицией это узнают».
Страсть Филиппа, которая и в лучшие для Павсания времена более походила на побои, в этот раз и вовсе от них не отличилась. Измочаленный, избитый и физически, и духовно, Павсаний добрался до своего ложа уже к вечеру — и устало повалился на него. Его первой мыслью была та, что удар кинжала быстро сводит счёты с жизнью, второй — что прежде, чем это сделать, клинок можно направить и в другие ножны.
Узнав о том, что Филипп увёл Павсания за собой, Аттал стал выговаривать своему любовнику:
— Зачем ты стал задирать Павсания в двух шагах от Филиппа? Чего ты этим добился? Отвёл бы его в сторону — и там бы наслаждался. Как ты не понимаешь, что мне нужно, чтобы рядом с Филиппом всегда находились близкие мне люди!
— Ты что, хочешь окружить царя доверенными лицами, в которых не сомневаешься, и, выбрав удобный случай, сместить?
— Таких не смещают — таких устраняют. Но не так скоро: пусть сначала объединит Грецию под своей властью — тогда это будет хорошее наследство.
— Наследство переходит к сыну.
— Вот тут-то и начнётся, — ухмыльнулся Аттал. — Кроме Александра, есть ещё Арридей.
— Слабоумный.
— И очень удобный для того, чтобы приставить к нему регента. Есть ещё и Каран — о нём все позабыли, в том числе и сам Филипп. Надо узнать, в законном браке он был рождён или приблудный… Но на всё это лучше смотреть, как на мусор: законный сын от чистой македонянки — вот это наследник.
— Ты хочешь привести Филиппу седьмую жену?
— Почему бы и нет?
— В таком случае что рядом с ним делать мне?
— Шпионить, мальчик мой, шпионить.
Перед отходом ко сну Гефестион медлил, он никак не мог решить, что ему делать, и оттягивал этот прежде такой сладостный миг. Можно было не ответить Александру — но тогда царевич, засыпая, будет вспоминать о Павсании. Можно было, как обычно, ввязаться в восхитительные разборки — но тогда Александр, сжимая Гефестиона в объятиях, будет того же Павсания представлять. Первое, как и второе, было невыносимо. Гефестион так и не пришёл ни к какому выводу, лёг в постель и, по-прежнему не понимая, правильно или неверно он поступает, откатился на ложе к стенке.
Александр лёг рядом и сразу же подобрался ближе, его рука легла этеру на бок.
— Александр, не надо.
— Почему? — царевич огорчился, будто ребёнок, у которого отобрали любимую игрушку.
— У меня голова болит.
— Сейчас всё пройдёт. — Александр поцеловал Гефестиона в макушку, рука царевича становилась требовательней, ласка — откровенней, но этер не хотел раскрываться.
— Я устал, я спать хочу. Давай не сегодня.
— Гефестион, у нас никогда так не было. Ни одного дня. Что с тобой происходит, на что ты обижен?
— Ничего. Я же совсем не об этом говорил.
— О чём?
— О том, что со мною что-то происходит. У меня просто болит голова.
— Она у тебя разболелась… из-за прихода Павсания?
— Да нет же! Ну не хочу — и всё. Настроения нет.
Александр предпринял то, что заводило любимого мгновенно: стал целовать его в шею — но и теперь Аминторид зажался, свернулся калачиком и втянул голову в плечи.
— Гефа, на что ты злишься? Почему ты меня отталкиваешь? — Поцелуи Александра становились всё более страстными, он осыпал ими что приходилось: плечи, спину, корни волос — всё было тщетно.