Страница 62 из 122
Глава 8
Если бы у Александра спросили, любит ли он Павсания, он ответил бы, что, конечно, нет, был бы прав и даже возмутился бы тем, что этот вопрос ему задают; если бы у него спросили, хочет ли он Орестида, он ответил бы: безусловно. Он понимал, что это похоть, это грязно, что главное в этом влечении — тело, но, как всякое очарование внешностью, эта страсть стала постепенно обрастать выходящим за рамки чисто плотского. Нельзя было не посочувствовать Павсанию, именно из-за своей любви лишившегося звания главного царского фаворита, подвергнувшегося если и не опале, то злобе Филиппа, вздорность и мстительность которого делали ревность и досаду безрассудными — и, следовательно, более опасными. Павсаний жил, любил и помимо воли выдавал свои чувства взглядами, томностью, вздохами, стремлением к уединению, отрешённостью и прочими мелочами, пусть и не значащими что-то важное отдельно, но при сложении воедино дающими достаточно ясную картину того, что происходит, — это неминуемо приводило к насмешкам окружающих. Всё это надо было терпеть.
Александр понимал, с чем сталкивается Павсаний, царевич воображал, что не может ответить на его чувство с тою же силой страсти, и укорял себя за это, искал в глубинах своего сердца созвучное Афродите-Урании — высокой, нежной, такой целомудренной в своей платонической обособленности — и находил сочувствие, сострадание, симпатию, желание защитить влюблённого от немилости и осмеяния.
Александру надо было вымести все мысли из головы — и тогда и в ней самой, и на душе было бы чисто, ровно и спокойно, но он предпочёл хранить в глубинах своей сути то, что заслоняло любовь к Гефестиону, — и не только хранить, но и копить это; поступить иначе было бы жестоко — по отношению к Павсанию. Четыре года верности царевича Гефестиону никуда не делись, они принадлежали им обоим, Александру и синеглазому этеру, — Александр возомнил, что не будет большой ошибкой, если на его чувство к Гефестиону ещё что-то осядет сверху: пылинка скалу не закроет и не обрушит. Но множество пылинок, оседая друг на друга, рождают паутину — в эти-то тенёта, взращённые собственноручно, Александр и попался.
Гефестион был рядом, он ел, пил и спал в шаге от Александра, под одной крышей, сын Аминтора не нуждался в защите, но получил бы её, потребуйся она ему, даже не прося, а Павсаний брёл неведомо где — представлялось, в полной опасностей чаще — и это уводило туда же, в ту же тьму…
Возвращавшийся к себе Павсаний тщетно пытался угадать, что стояло за затравленным взглядом царевича, окидывавшим двор. Может быть, это была просто боязнь того, чтобы Гефестиону этот разговор вполголоса не показался подозрительным…
— Здорово, Павсаний! Ты что такой грустный? Искал новую любовь по случаю своей отставки и ничего не нашёл? — новый царский фаворит был чрезвычайно горд своими любовниками — и старым, и новым — и задавался соответственно. — Или нашёл, но она тебе не ответила?
Орестид безразлично посмотрел на тёзку и отвёл глаза. Павсаний Аттала скрипнул зубами: ничего похожего на зависть в этом взгляде не сквозило, а свежеиспечённому фавориту Филиппа так хотелось её увидеть! Пока он раздумывал над тем, как бы уколоть товарища побольнее, из дому вышел царь и вперил в первого Павсания испытующий взгляд; Орестид тут же подумал, что разведка у владыки Македонии работает отлично и, конечно, уже доложила царю, куда ходил его отставленный любовник.
— Ну-ка, иди сюда, сын Кераста!
Павсаний подошёл, Филипп грубо ухватил его тремя пальцами за подбородок и притянул его голову к своему единственному глазу, мгновенно понявшему, что в тёмно-карих вишнях нет ни выражения физической боли, ни намёка на нехитрые приёмы кокетства, то есть желания снова оказаться на царском ложе. «Отстань от меня», — как бы говорил взгляд Орестида и обращался вглубь себя — там, в потёмках чужой Филиппу души, в недавно прожитой рядом с царевичем четверти часа была любовь. Глаз Филиппа продолжал сверлить душу, и царь понял, что любовь эта несбывшаяся. Безответная. Несчастная — это здорово подняло настроение сына Аминты.
— Какие хорошие у Александра солдаты! Отлично стерегут своё сокровище! Ничего не обломилось, не так ли, а Гефестион ещё и пальчиком погрозил?
Филипп не перегорел к Павсанию полностью, не разлюбил его. То, что случалось из-за порывистости, импульсивности и переменчивости царя Македонии с каждым предметом его страсти: неминуемое охлаждение и забвение — в том числе происходило и потому, что новый любимец и чувствами Филиппа, и ещё более — своим положением — сильно дорожил. В случае с Павсанием всё вышло наоборот: не он, Филипп, — его разлюбили, не он, Филипп, — ему предпочли. Александра, сына — это было унизительно. Оценив силу страсти Орестида к сыну, отец понял, что любовь (да и была ли она?) он не вернёт — оставалось тело. И надругательство.
Обладание Павсанием самому Павсанию не было надобно: он не ждал привилегий, взлёта карьеры, очередных подачек, денег. Но ему не нужны были и ласки — оставался кнут.
Филипп размышлял. Конечно, он мог обойтись без кареглазого прелестника, но желание снова овладеть, овладеть силой, наперекор, да к тому же и проучить, и наказать, и поставить на место, и поиздеваться было велико. Филипп любил настаивать на своём. Очень. И брать чужое. Ещё больше.
— За мной! — приказал Филипп. — А то я уже подзабыл, на что мой сын наплевал.
Вернувшись в дом и оставшись с Павсанием наедине, царь неожиданным движением схватил его за руку у плеча и умышленно больно дёрнул вниз — чтобы этер сильнее стукнулся о пол коленями.