Страница 59 из 122
Филипп не думал уходить из занятой им Элатеи, но и развивать наступление не собирался. Ободрённые этим, афиняне и фиванцы воспряли духом: владыка Македонии уже не страшен, это не тот Филипп, который наводил на всех ужас одним своим именем, его подкосили неудачи под Перинфом и Византием и провальная кампания против Атея, начавшаяся прекрасно, а закончившаяся так позорно, Филипп немощен, он трусит, его хватило только на пару небольших поселений, он не ожидал, что Фивы объединятся с Афинами. Посидит-посидит в Элатее — и уберётся. Или по первому снегу, или по последнему. Коалиция осмелела и спровоцировала несколько стычек локального масштаба. Никакого значения они не имели, но Филипп их проиграл — и союзники полностью уверовали в свою непобедимость.
Удивлённый тем, что отец ничего не отвечает на дерзости фиванцев и афинян, Александр решил узнать причины этой беззубости у самого Филиппа и отправился в его штаб — самый приличный и большой из уцелевших в Элатее домов.
Стояла середина зимы 339-338 годов до н. э., светило солнце, воздух был студён, чист и свеж. Царевич полной грудью вдыхал его плотную массу, и холод, ощущаемый лёгкими, только бодрил его. Вдали за городом тянулась гряда холмов, покрытых белыми шапками, но на дворе перед царской резиденцией было сухо. Болтали друг с другом блестяще одетые щитоносцы, в паре десятков шагов истомившиеся от безделья этеры устроили импровизированное сражение, Аттал, приближённый и полководец Филиппа, распекал младшего офицера за задержку с поставкой провианта, мимо этой идиллической картины провели двух гнедых великолепных статей. Александр оценил достоинства жеребцов и поискал глазами Павсания. Царский фаворит, разумеется, был здесь и о чём-то разговаривал с приятелем, тоже Павсанием. Оба были милы, улыбались чему-то, шутили, хлопали друг друга по плечам. Увидев царевича, Павсаний сразу умолк и по привычке отвёл глаза, улыбка сбежала с его лица, на нём установилось выражение погружения в самого себя, какого-то напряжённого ожидания: то ли Павсаний прислушивался к голосу своего сердца — то ли хотел, чтобы ему ответило другое, но не получал ответа; то ли он хоронил это в своей душе — то ли пытался показать это и заставить понять; то ли он был отягощён всем этим и желал сбросить ярмо — то ли считал его самой большой драгоценностью…
«Остановись! — ужаснулся сам себе Александр. — Остановись, ведь это всё невозможно вот так схватить в одно мгновение, прочитать, это уже не его глаза — это твоя фантазия, удачливый соперник своего отца, так и не удосужившийся воспользоваться своим успехом! Он мне нравится — это я гоню, понимая, что нельзя, но, чем чаще отказываюсь, тем больше хочется. Почему Афродита так прихотлива?»
Царевич спешился возле двоих Павсаниев и бросил поводья служке.
— Какие вы розовые! — Александр сграбастал пару, ткнулся в голову одному — по-дружески — и, уже размыкая объятия, скользнул незаметным для окружающих движением губ по щеке Орестида — эта игра, в которую были посвящены только двое, он сам и Павсаний, почему-то остро щекотала нервы и давала царевичу какое-то острое, доходящее до мстительного удовлетворения наслаждение. Кому и что он хотел доказать, Александру было неясно: Филиппу ли, Гефестиону ли, невозможности ли измены — или просто наперекор всему… — Судя по вашему праздному виду, царь занят делами?
— С утра за бумагами сидел. Ты к нему? Доложить? — голос царского фаворита был глуховат, царевич тщетно пытался определить впечатление, произведённое на Павсания его лаской.
— Доложи…
Павсаний пошёл к Филиппу, раза два обернулся, кончиками пальцев дотронулся до облагодетельствованной щеки, как бы не до конца веря…
Ещё через несколько мгновений Александр, прогнав наваждение (это было сделано с трудом), спрашивал отца:
— Почему мы медлим? Афиняне так уверились, что им ничего не грозит, что вербуют в свои ряды жителей других городов и уже несколько раз устраивали наглые вылазки.
— Терпение, Александр, терпение! Сейчас я не имею права рисковать, слишком многое поставлено на карту. Я должен быть убеждён в полной победе — время для этого ещё не пришло. Афины в союзе с Фивами сильны — исход сражения, дай я его теперь, неясен.
— Но ведь они привлекают новых сторонников и становятся сильнее…
— Новые ряды — это мелочи, погоды они не делают.
— И ты ждёшь более тёплой погоды? — улыбнулся Александр.
— И её в том числе. Промедление в любом случае усыпит коалицию. Когда они уверуют ещё больше в свою неуязвимость, я и начну, чтобы расстроить их, озадачить и окончательно запутать.
— Ну да, резонно.
— Самое главное — не растерять формы, не расслабиться в вынужденном бездействии.
В коварстве отца сын не сомневался, Филипп никогда не делал ничего просто так.
«В конце концов, он полководец, ему виднее, и он прав», — подумал царевич и вместе с отцом вышел из дому. Оба Павсания по-прежнему стояли вместе. Подведённый к Александру Буцефал послушно опустился, согнув передние ноги, царевич взобрался на верного спутника и выехал со двора. Взгляд Павсания, тянувшийся за драгоценным силуэтом, против воли подёрнулся поволокой — этот-то взор и уловил Филипп и сразу растерял свой благостный настрой.
— Павсаний!
Орестид вздрогнул и обернулся. Царь стоял в паре локтей от этера, Павсаний ещё приблизился — почти вплотную.