Страница 58 из 122
Глава 7
Когда Александр покидал Пеллу раньше, он всегда испытывал ощущение, будто сбрасывает кожу, на несколько месяцев оставляя позади, вдали, незначащими непростые отношения с отцом, недовольство и злобу матери, — теперь же из поля зрения исчезли только царский дворец с его челядью и лицо Олимпиады. Вон едет его отец, разбавляя свою обычную грубость ворчанием из-за по-прежнему беспокоящего его незалеченного бедра, — всё это обречён выслушивать Павсаний, с губами которого Александр по собственной воле вчера познакомился. Красавец, породистая лошадь, блестящее вооружение — не хочется думать, чем это оплачено… Гарцуют на конях прочие этеры, все молоды, красивы, счастливы, воинственны и самоуверенны — золотая молодёжь. Беспечные наружно, внутри, должно быть, думают, как отодвинуть в тень главного царского фаворита и занять его место. В свите самого Александра вряд ли кто-нибудь задаётся этим вопросом: никому и в голову не может прийти, что царевич расстанется с Гефестионом. Вот он, верный страж, рядом. Волны густых тёмно-каштановых волос, цвет глаз может поспорить своей насыщенностью с небесным сводом и выиграть схватку. Стройное и сильное тело, каждую ночь возносящее Александра к таким вершинам!.. Юркий Филота по обыкновению всех задирает, Неарх кокетничает напропалую с доброй половиной свиты, сзади наезжает неизменно весёлый Чёрный Клит.
— Помнишь, как ты рыжую голову во дворец притащил? — то-то бабы визг подняли, когда я им гостинец показал!
Александр улыбнулся, Гефестион тоже расцвёл счастливой улыбкой: это было их первое совместное ратное дело, связавшее синеглазого этера с его царственным возлюбленным ещё крепче.
— Помню, помню, Клит. Но, знаешь, это ведь была только проба сил. В прошлом году, когда мы подавили восставших медов, — разминка. И только сейчас, когда мы должны войти в Грецию, не у себя, а на территории Эллады вершить правосудие и наказывать зарвавшихся огнём и мечом, я понимаю: вот оно, моё начало. Настоящее.
— Конечно, — подтвердил Клит. — Кампания обещает быть важной. Твой отец не ведёт тридцатитысячное войско лишь для того, чтобы отомстить покусившейся на землю Дельф Амфиссе — его притязания простираются куда как дальше…
Притязания Филиппа действительно шли далеко, уязвлённое неудачами последних месяцев самолюбие тоже вело в дальние дали. Как обычно, царь Македонии прибег к коварству: послал к Амфиссе небольшой отряд, который вполне мог справиться с беспечными наглецами, а сам провёл основные части через Фермопильский проход и с ходу взял Элатею, стоявшую на пересечении стратегических дорог, — вот когда надменные эллины, так напакостившие Филиппу под стенами Перинфа и Византия, задрожали от страха: быстрые македоняне оказались теперь у самых границ Беотии, в суточном переходе до её главного города Фив и в трёх днях похода до самих Афин! Давняя вражда Фив с Афинами ещё более усилила панические настроения; всё чаще и смелее стали высказываться суждения о том, что под мощной дланью Филиппа все полисы Эллады будут в безопасности, с царём Македонии во главе можно будет осуществить поход в Малую Азию и освободить от гнёта персов греческие города по ту сторону Эгейского моря. Всё это было разумно, но глупая гордость и Демосфен, не обделённый красноречием, влекли афинян не на ту сторону истории…
По соседству, в Фивах, мнения тоже разделились. Было ясно, что Филипп нацелился на Афины; присоединиться к нему значило обречь давнего врага на гибель и знатно попользоваться его поражающими воображение богатствами, но кончиться весь этот праздник может только одним — полной зависимостью Фив от Македонии; заключение же союза с Афинами неминуемо привело бы к созданию широкой коалиции против Филиппа: не было сомнений, что при виде объединившихся давних неприятелей к Афинам и Фивам обязательно примкнут и другие полисы, — но Фивы тогда окажутся на переднем фронте и избежать удара Филиппа, разгневанного Филиппа, не смогут…
На это-то больше всех и рассчитывал царь Македонии: фиванцы должны будут внять голосу разума, сын Аминты несколько лет прожил в Фивах, его должны помнить, его должны принять, с ним Беотия должна будет выступить единым фронтом против Афин и положить конец их злодеяниям и интригам.
Однако фиванцы колебались, предполагали, что одной только тёплой дружбой объединение с Македонией не закончится, и медлили. Это раздражало Филиппа донельзя. Спрятав до поры до времени острые когти, он заслал в Фивы переговорщиков. Делегация посулила колеблющимся золотые горы при захвате Афин, долго распиналась, рисуя заманчивые перспективы и восхваляя союз с грозным всемогущим Филиппом, превзошла саму себя и добилась бы успеха, если бы в дело не вмешался всё тот же неугомонный Демосфен. Его стараниями из Афин в Беотию направилось встречное посольство, его красноречие и обличение македонского монарха в речах, которые давным-давно уже по адресату звались филиппиками, перевесили доводы македонян. Фивы решили встать на сторону Афин — Филипп пришёл в бешенство.
Филипп пришёл в бешенство; забыв о собственном коварстве, об им же самим многократно нарушенных договорённостях (что, впрочем, легко было сделать, так как таким же образом поступали все), забыв о том, что в Элладу его позвали лишь для того, чтобы усмирить Амфиссу, он разразился проклятиями в адрес фиванцев и обвинил их в предательстве — вполне заслуженно.
Выпущенный пар, конечно, немного остудил и успокоил гнев, но положения дел не изменил: лёгкой прогулки не получилось, македоняне ввязались в жёсткое противостояние. Началось оно с позиционных боёв.