Страница 56 из 122
Что тут можно было сделать: статус Александра понемногу приучал его не шарахаться от вероломства любого рода, а первое послабление соблюдению нравственности в одном распространялось и на другие нормы.
«Сперва я сделаю то, что меня ни к чему не обяжет и не может быть истолковано в дурную сторону». В полном восторге от своей придумки Александр прошёл в кухню, выбрал фрукты пособлазнительнее и не таясь прошествовал к Павсанию.
— Держи, пусть это немного скрасит твою болезнь. — Александр поставил вазу рядом с ложем безмерно удивлённого Павсания и пояснил: — Пока твой эраст не может о тебе заботиться, я временно его заместил. Питайся и выздоравливай! — Царевич потрепал царского щитоносца по голове, вышел из его комнаты с улыбкой на лице и всю дорогу к Гефестиону переваривал только что разыгранную сценку: «Он был потрясён больше, чем обрадован, даже "спасибо" не сказал. А волосы у него мягкие».
Гефестион уже проснулся и нежился в постели.
— И где тебя носит, сиятельный?
— Обошёл лазарет, фрукты снёс хандрящим.
Гефестион встрепенулся:
— Павсанию?
— Да.
— Зачем?
— Устраиваю счастье молодых, то есть молодого и старого. Перестанет Павсаний сопеть — пораньше к царю отправится. Получит Филипп свои радости, успокоится — и будет серьёзней обдумывать поход в Грецию.
Гефестион пристально смотрел на царевича.
— Это максимум того, что ты можешь для Павсания сделать?
— А ты как думаешь? — И Александр обнял Гефестиона.
— Тогда зачем ты сказал мне об этой безделице?
— Чтобы у тебя было время придумать, что ответить Полидевку, который, собрав все сплетни, сделает из мухи слона и скажет, что сегодня из опочивальни Орестида всю ночь напролёт доносились сладострастные вздохи регента Македонии. И когда только отец примет у меня дела… — поспешил замять скользкую тему Александр.
— Я тебя никому не отдам, слышишь?
— А я возьму тебя прямо сейчас, видишь?
После ухода Александра Павсаний долго не мог прийти в себя. Он лежал, держа в руке персик, машинально гладил его бока, и в сознании почему-то ясно отпечатывалось, что персик тщательно вымыт, и кожица его не покрыта лёгким пушком, а гладка и прохладна. «Зачем он приходил? — отчаивался Павсаний. — Зачем? Разве он не знает, что вернее всех любовь подавляют неви́дение, разлука, расставание? А теперь… образ за образом, слово за слово, случайная встреча за случайной встречей, рана на ране, боль на боли, отрава на отраве. Зачем он это сделал? Ни для кого не секрет, что узы, связывающие его с Гефестионом, незыблемы — что же тут делать постороннему? Он, наверное, смеётся сейчас над так несчастливо влюбившимся. Что мне теперь остаётся? Ждать как несказанного счастья тот день, когда он уговорит прекрасного синеглазого этера не дуться слишком сильно из-за того, что царевичу пришло в голову смеха ради наставить рога своему отцу? Размечтался ты, Павсаний, сын Кераста, потомок Ореста, не про тебя эти райские кущи. Зря размечтался, не было в словах Александра никакого второго смысла, кроме того, что было сказано. Он принёс тебе фрукты, ты их съешь, подкрепишься, поправишься — и отправишься к Филиппу отрабатывать своим задом царские подачки и благоволение. Ты царский фаворит. Павсаний Орестид, чего тебе надо ещё?»
Филипп не собирался сдаваться, неудачи только разожгли его честолюбие и страсть к победам. После безуспешного штурма приморских городов и позорного поражения от трибаллов стало ясно, что греки и дальше будут и вносить смуту во внутренние дела Македонии, и, как всегда, подбивать диких варваров на новые набеги. С Элладой надо было расправляться. Если Византий и Перинф не покорились, бить надо было по центру и выбрать для этого тот момент, когда раздробленные города-полисы что-то между собой не поделят.
Раздор эллинов был на руку Македонии; противостояние между Македонией и Грецией было на руку персам, азиаты платили грекам как более слабой стороне, чтобы соперники в заочных и очных поединках истощали друг друга. Если Афины это принимали, то Пелла мириться с таким положением дел не собиралась. Филипп выжидал и через своих шпионов и промакедонскую партию в Афинах зорко отслеживал ситуацию, ему нужно было, чтобы она изменилась, чтобы вспыхнувший по какой-нибудь причине очередной конфликт потребовал его участия, чтобы он не вторгался, не вламывался незваным — наоборот, чтобы его призвали, чтобы потребовалась его помощь.
И это время пришло.
Как обычно, раздор возник из-за земель. Жители Амфиссы покусились на владения Аполлона Дельфийского и заняли священную территорию под пашни. Государства, стерёгшие обитель почитаемого бога, решили объявить наглецам войну. Филипп, чья слава, несмотря на недавние поражения, ещё гремела довольно громко, был призван на правое дело. Мелкие полисы, униженные амфиссейцами, обратились к тому, кого про себя считали варваром, но вслух этого в последнее время предпочитали не высказывать: нужда и не до того доводит, без значительной военной поддержки им нельзя было справиться. Филипп был главой совета оскорблённых государств, он был знаменитым полководцем — ему было предложено отмстить нечестивцам. Царь Македонии плотоядно потёр руки: теперь он вторгнется в земли Эллады на законных основаниях. Сын Аминты благосклонно выслушал посланца дельфийцев Коттифа, выразил хорошо разыгранное негодование и, конечно же, согласился на предоставление военной помощи.