Страница 55 из 122
— Филе, а ведь хотя бы один раз мы должны будем друг другу изменить. Когда встанет вопрос о продолжении рода.
— Я всё продумал. Мы пойдём к твоей или моей жене в опочивальню, твоя или моя жена позовёт к себе мою или твою, мы с тобой займёмся любовью, изольём семя на наши тела, а потом соскребём кусочком пергамента и засунем им.
— И получится? — засомневался Александр. — Наверное, под напором надо.
— Ну хорошо, подарим им несколько мгновений. Только бы они понесли с первого раза, — пожелал Гефестион. — Я не женщин боюсь — я боюсь мужчин. Тебя будут желать слишком многие, ты царь…
— Как будто на твою красоту найдётся меньше охотников… Да я к тому же ещё не царь, — возразил Александр. «И зачем я только сам пошёл к Павсанию! — надо было раба послать. Правильно говорят, любопытство кошку сгубило».
— Ты им будешь, но это в будущем, а пока…
— Я упустил такое существенное: не поцеловал тебя в шею.
— Тебе представляется эта возможность. Второй заход? — Глаза Гефестиона озорно блеснули. — С другой стороны…
На следующий день Александр встал рано, поцеловал мирно спящего Гефестиона, быстро оделся и выскользнул в коридор. Чувство вины снова заявляло о себе, ему казалось, что он делает что-то постыдное: крадёт булку или трусливо удирает от задиры. Он шёл в архив, ему надо было узнать…
Вот и он. У двери замер грозный страж: на засовы нельзя полагаться. Говорят, римляне изобрели такие замки, которые никто не может открыть…
Завидев царевича, солдат вытянулся. Александр кивнул и велел отворить дверь. Стражник открыл и распахнул массивную створку, царевич вошёл. Ему нужны были история рода Орестидов и обстоятельства зачисления Павсания на службу.
Александр быстро нашёл требуемое и просидел за пергаментами около получаса, но узнать удалось немногое: как обычно, скорее предание, а не быль о легендарном основателе рода, время исчисления, земельные угодья, фамилии породнившихся через браки. Примечаний о страсти к интригам и о противостоянии царскому дому не было: хотя Орестиды и относились к северянам, о независимости и воцарении удельными князьками не помышляли: думали, что сильная Македония и клан под её рукой лучше, чем постоянно находящаяся под угрозой свобода от владычества юга. О самом Павсании сведения тоже были скудны: младше Александра на год, обычный для знати образовательный курс, отец умер совсем недавно, есть старшая сестра и десятилетние братья-близнецы. Самая последняя приписка кратко сообщала о том, что в прошлом году Павсаний Орестид был зачислен в отряд телохранителей Филиппа.
Не найдя ничего примечательного в архиве, Александр был принуждён напрячь свою память, но и это поле оказалось бесплодным. Друзьями царевича были сотоварищи по Миезе; исполняя обязанности регента, он общался преимущественно со зрелыми людьми и мало пересекался с царской привилегированной охраной. Он знал, что служба у Филиппа была особой честью, только юноша знатного рода мог быть на неё призван; знал также и то, что отцы благородных семейств охотно посылали сыновей в столицу, хотя всем было известно, что мимо своего ложа Филипп никого не пропустит, но в этом сопутствующем особых неприятностей никто не видел. Сотни лет до этого и после этого, в Македонии и везде столица манила всегда. Жизнь в блестящем дворце, рядом с царём, его полководцами и важными сановниками, отличное содержание, достаточно лёгкие обязанности не шли ни в какое сравнение с прозябанием в своём поместье, где полгода стоял зверский холод, а летом немилосердно палило солнце. Пелла была центром, где рождались новости, в ней задумывались военные походы, в неё стекались деньги и военные трофеи; близость к трону испокон веков была источником всевозможных милостей.
Но всё это было давно и хорошо известно, банально, всё это было общими местами, а Александру нужны были частности — и он корил себя за то, что уделял так мало внимания царским пирушкам, когда мог на них присутствовать. Не то что ему нужно было видеть интимную сцену между отцом и Павсанием — что там разглядеть-то можно было, чему подивиться? — но вот реакция на это молодого щитоносца, его приятие или неприятие царской похоти, выражение его глаз… И ещё сотню подробностей хотелось прояснить. «Когда же ты в меня влюбился? Что послужило отправной точкой? Что тобой движет? Простое вожделение или?.. Ты завидуешь Гефестиону и нашему счастью? Эта зависть действенна? Ты хочешь разрушить нашу любовь или просто вздыхаешь? Что ты испытываешь в объятиях моего отца?»
Вопросов накопилась тьма, ни на один из них у Александра не было ответа. Гефестион, Гефестион… Синеглазый этер был для царевича желанным, но останется ли он единственным? Сын Аминтора был для царевича открытой книгой, он знал в ней всё до последней строчки, а Павсаний… Что же он предпримет теперь, предпримет ли? «Чего дождусь я? Только взглядов и вздохов украдкой или ты пойдёшь дальше?»
Как это ни было парадоксально, но именно Гефестион послужил причиной заинтригованности Александра Павсанием. Если бы у Александра не было Гефестиона, он и не думал бы о Павсании, если бы Александр не был уверен в том, что с Павсанием у него ничего никогда не будет — именно потому, что с Гефестионом у него было всё, он на Павсания и не посмотрел бы. Именно непререкаемость, то, что Гефестион занимал всё сердце царевича, рождало желание посмотреть, насколько это сердце велико и не найдётся ли в нём свободный уголок для ещё кого-нибудь. От «я его так люблю, что у меня ничего не может быть с другим» до «я его так люблю, что моя измена нашу любовь не разрушит» не так далеко, как может показаться на первый взгляд, да и свыкнуться с мыслью, которая тебе приятна и будоражит кровь, легче, чем думается поначалу, когда эта самая мысль принимается в штыки: ведь казалось, ещё совсем недавно особа отца была для Александра священна, а теперь он в погоне за короной допускает всё — так и мораль любви подвержена трансформации…