Страница 51 из 122
— Меланхолия после любви? Вина?
— Налей! — согласился Филипп, оглядывая стройные формы своего эромена. — Так просто ты от меня не отвертишься, я устрою тебе второй акт и… ха-ха… последующее…
— Слушаю, повинуюсь и жду.
Когда всё было кончено, Павсаний вышел на свежий воздух. Ясная ночь объяла холодом. Где-то там, южнее, но под теми же звёздами Александр, должно быть, уже вернулся в Пеллу…
Как всегда, побеждённым предназначалось горе, а триумфаторам — богатые трофеи. Воины Филиппа расползались по всей стране, отлавливали в бескрайних степях табуны великолепных кобылиц и заковывали в кандалы и потерпевших поражение, и их семьи.
Добыча была колоссальной: трофейный обоз насчитывал двадцать тысяч пленных и столько же статных кобылиц; первые предназначались на продажу, вторые — для приумножения македонского поголовья; стада коров, коз и овец были так огромны, что количество скота прикидывали на глазок — сотнями. Единственный глаз Филиппа жадно сверкал будущими прибылями и почестями, наконец-то он расчёлся со своим посрамлением у стен Перинфа и Византия!
Увы, звезда военной удачи сына Аминты снова спряталась за облаками. Филипп захватил больше, чем мог удержать в руках. Воины, хоть и воодушевлённые богатой добычей, всё же были изнурены месяцами походной жизни; бдительность после сокрушительной победы над Атеем, разумеется, притупилась. Огромный трофейный обоз, следовавший за солдатами, растянулся на десятки стадиев, он был намного больше собственно македонской армии. Подойдя к Панисосу*, войско переправилось на другой берег; за ним на мост ступили первые пленные — в этот момент трибаллы, разделившиеся на три группы, ударили одной из них справа. Сторожа растянувшуюся колонну македонян в засаде, варвары без труда отыскали в ней Филиппа. Бесспорно, боги снова оказались на противной царю Македонии стороне, к его собственному невезению прибавилась крупная удача неприятеля: метко пущенное копьё прошило бедро Филиппа и вонзилось в бок лошади, на которой он ехал. Несчастное животное, валясь на бок, едва не придавило властителя Македонии. Суета вокруг царя отняла драгоценное время у командования, перестроиться на марше и занять оборону тоже было трудно; когда это наконец было сделано, — наспех и, значит, плохо — варвары кинулись на македонян из засады с противоположной — безопасной, как ранее думали офицеры Филиппа, стороны, а в это время так и не успевших переправиться пленных и скот уводила всё дальше и дальше от берега третья группа трибаллов...
Воинственное племя, ещё более свирепое и кровожадное, чем меды, на этот раз не хотело убивать: его задачей было оттеснить войско насколько можно дальше от моста и, следовательно, от обоза на другом берегу и удерживать солдат Филиппа от атаки как можно дольше. Стерёгущие свои жизни и защищающие царя македоняне сгруппировались, сомкнули ряды и, сплотившись, выдерживали натиск, но перейти в наступление и погнаться за медленно, но верно утекающим обозом долгое время не могли; когда этот час, наконец, пробил, стало ясно, что трибаллы не панически бегут, а грамотно отходят: они подожгли мост и кустарник на обоих берегах; отгоняя всё дальше табуны лошадей и гурты скота, заставили поневоле поменявших своих господ пленных скифов рубить деревья, сбрасывать на дороги и тропы тяжеленные валуны, подтаскивать к ним булыжники — завалы выросли огромные.
Македоняне, охранявшие непосредственно обоз и не успевшие перебраться на другой берег, предпочли раствориться в лесу, дождаться, когда трибаллы уберутся подальше, переплыть Панисос и догнать товарищей. Перспектива разделить рабскую долю вместе со скифами никого не прельщала, корысть и потерянные стада во время реальной опасности для жизни и свободы не имели большого значения.
Филипп пришёл в себя, когда ему заканчивали делать перевязку. Его голова лежала на коленях Павсания, над нею склонился Парменион:
— Как себя чувствуешь?
— Прекрасно! — заорал царь Македонии и тут же взвыл от дикой боли в бедре.
— Оклемался! — определил Парменион. — Горгий!
Врачеватель тут же поднёс к губам Филиппа кружку:
— Пей!
После снадобья Горгия, использовавшего для своего зелья таинственные заморские порошки, боль значительно улеглась, но Филиппа одолевали уже другие демоны:
— Обоз! Обоз!
— Какой обоз, Филипп! Трибаллы подожгли кустарники, погода ветреная, огонь на деревья перекинулся. Нам бы души свои спасти, а не обоз! Возблагодари богов, что ещё легко отделался: копьё кинули так, что лошадь на месте издохла.
Положение было критическим: измученные переправой и проигравшие варварам голодные, обозлённые люди должны были бороться с огнём. Пока Филипп был в беспамятстве, Парменион отдал приказ офицерам быстрее отвести от опасной близости к пламени основные части и продолжить путь в Македонию, сохраняя в войске порядок. Впрочем, трибаллам больше не было смысла охотиться за армией Филиппа: обокрали они её знатно. Лишь жалкая горстка пленных и несколько десятков кобылиц успели переправиться через Панисос, всё остальное варвары прибрали к своим разбойничьим рукам. Победить стену огня, снова отстроить мост, переправиться обратно, разобрать завалы на другом берегу и искать трибаллов с обозом в бескрайних степях, где они чувствовали себя как дома и на самом деле дома были, а потом задать им бой было утопией. Все это понимали, скрежетали зубами, но ничего не могли поделать, на родину пришлось возвращаться с позором. Нечего и говорить о том, что всю дорогу Филипп страшно ругался, используя весь лексикон погонщиков мулов и портовых грузчиков и обильно украшая его собственными неологизмами и цветистыми оборотами.