Страница 52 из 122
Когда прибывший в Пеллу курьер доставил Александру письмо отца с требованием приготовить деньги и рассказал о случившемся на переправе, царевич тоже не смог удержаться от крепких словечек.
— Я же ему говорил, я же ему говорил! Для чего мы расчистили огромную полосу через всю Фракию? Почему он взял так сильно на запад и не пошёл безопасной дорогой? Гефа, ну что это такое?
Гефестион обнял царевича за плечи:
— Наверное, хотел вернуться быстрее. Людей жалко, они совсем измотаны последними месяцами и могут рассчитывать только на жалованье. Будь осторожен с отцом, я представляю, как он зол. Ты в шестнадцать лет его затмил, его самолюбию трудно будет это перенести.
Возвращение было безрадостным. Вдобавок ко всему, разыгралось ненастье, пошли дожди, поднялся сильный ветер. Усталые, ослабевшие, воины легко простуживались, подхватывали бронхиты, по войску гулял грипп. Филиппа внесли в Пеллу на щитах, не на это он рассчитывал всего несколько дней назад…
Царский дворец стал более похож на лечебницу, Александр только саркастически поджимал губы. Его отец валяется в постели, скрипит зубами, кроет всё благим матом и не торопится принимать дела у сына. Павсаний тоже лежит, сопит, кашляет, а когда выздоровеет, своему эрасту ничем помочь не сможет: ну как можно предаваться любовным утехам, когда из-за прошитого насквозь бедра ноги не повернуть, и даже небольшое повышение голоса отдаётся в ране болью!
Александр каждый день заходил к отцу справиться о здоровье и доложить о текущих делах и неизменно раздражал его своим цветущим видом, говорящим о том, что в любви царевич счастлив. Филипп предавался невесёлым размышлениям: «Гефестион, небось, фрукты лопает и вино разливает, а Павсаний лежит и хлюпает носом — и взасос его не поцеловать, и в охапку не сгрести, и на член не насадить! Может быть, хоть ртом поработает?»
— Как там Павсаний? — спросил царь, когда сын в очередной раз зашёл к отцу.
— Я узна́ю.
— Спроси и пришли, если оклемался. Неделю не драл никого — тоска зелёная…
— Ноге не навредишь? — кровообращение же убыстряется, может отдаваться в ране…
— Не твоя забота. Нога не член…
— Близко всё-таки… Хорошо, я спрошу. — Александр встал. — Если ещё в жару, может, кого другого позвать?
— Не хочу, — во время болезни царь капризничал, как ребёнок.
— Хорошо, выздоравливай!
Филипп только хмыкнул.
Александр мог послать справиться о здоровье Павсания раба, но решил сделать это сам: ему интересно было, увидит ли он тот же ясный взор тёмно-карих глаз, который достался ему однажды в шатре у стен Византия, — и он пошёл к грипповавшему.
На первый взгляд Павсаний показался царевичу вполне выздоровевшим, хотя этер и лежал в постели; сам же царский любимец, увидев второе лицо в государстве, сильно удивился:
— Ты? И чему обязан…
— Твоему гриппу, — улыбнулся царевич. — Как ты себя чувствуешь?
Павсаний смутился.
— Как обычно при сильной простуде. Нет, но почему ты? — смущение и растерянность сменились напряжённым ожиданием.
— Я от царя. Он скучает по своему любимцу.
— Вот как, — Павсаний даже не пытался скрыть разочарование. — Впрочем, чего иного и ожидать… — теперь в голосе зазвучали обречённые интонации, заставившие Александра прикусить язык и не ответить резко, что ничего иного Орестиду ожидать и не следовало. — Прости, я забылся, — тон стал извиняющимся. — Это всё температура чудит, — теперь Павсаний оправдывался. — Пошли сказать, что я полная развалина и ещё не встал.
В тёмно-карих глазах сверкнула озлобленность; насупившись, Павсаний уставился было в стенку, но тут же поднял на царевича очи, в которых уже не осталось ничего, кроме любви и тоски.
Помимо своей воли Александр был заворожён этой гаммой интонаций и взглядов; сыграть всё это было невозможно: ведь Павсаний не был оповещён о приходе царевича.
— Не смотри на меня так, Павсаний, не надо.
— Хорошо, — но Павсаний не отвёл в сторону глаза. — Я не буду смотреть, я буду только думать — этого ты мне не запретишь, — теперь интонации царского этера были неопределёнными, нельзя было даже понять, задаёт он вопрос или утверждает.
По спине царевича пробежал холодок, он был в растерянности: его власть вовсе не оспаривали, но ставили его перед тем, что этой самой властью не решалось.
— Этого я запретить тебе не могу — могу только посоветовать оставить эти мысли… и чувства.
— А ты сам властен над своими чувствами?
— Возможно, именно потому, что нет, извини, я ничем не могу тебе помочь. Разве что… попробуй влюбиться в отца и забыть сына, Филипп всё-таки тебя любит.
— Мне не нужно, спасибо. — Молниеносным движением Павсаний схватил руку Александра и прижал её к губам, тут же не отпустил, а почти что отбросил и резко развернулся на ложе спиной к царевичу.