Страница 49 из 122
Он якобы не помнит, что я спас ему жизнь, — следовательно, ничем мне не обязан, в отличие от меня, потому что он мне эту самую жизнь дал! Так я тоже могу предположить своё, посчитать, что он к моему зачатию непричастен, — и избавиться от сыновнего долга и сыновнего почтения! Тем более, что от моей дражайшей мамочки этого вполне можно было ожидать, и не зря то тут, то там вспыхивают споры, кто же был моим истинным отцом… Тогда, наоборот, он мне становится должен, ровно эту самую свою оставшуюся спасённую мною жизнь!
Как он может играть так грубо, передёргивать так явно? Неужели он не сознаёт, что я ему не поверил? Неужели не понимает, что такими выходками себя в первую очередь унижает?
Как всё это мерзко! Мне даже Гефестиону трудно признаться в этих мыслях».
Александр спас отцу жизнь — Филипп это знал, он это принял, но не захотел признать, что теперь сыну обязан и как минимум должен быть благодарен. Не признал, более того: устроил недостойную, пригодную только для дешёвых комедий сцену!
Как это часто бывает, Александр был более зол не на то, что он спас отцу жизнь, а Филипп это не оценил, не удосужился поблагодарить, сказать, что он теперь в долгу, а на то, как это было оформлено, какими взглядами, словами и притворством сопровождалось.
Отмывшись и переодевшись, Александр рассказал своему этеру о поведении отца.
— Что ты об этом думаешь?
— Подожди! — попытался успокоить любимого Гефестион. — Может быть, ты просто перемудрил с расчётом? Может быть, в нём говорит оскорблённое самолюбие? Его жизнь, жизнь такого зрелого, заслуженного, грозного, воспетого многими, зависела от сына, который младше его в три раза…
— В два с половиной.
— Хорошо, я ошибся. — Гефестион улыбнулся так чарующе, что Александр с трудом смог удержать мысль, излагаемую любимыми устами. — Ты держал в руках его жизнь и его смерть…
— Он и боится, что когда-нибудь это повторится!
— О, это уже третья причина для твоего недовольства… то есть для его поступка. Но мне всё-таки кажется, что прежде всего в нём говорит самолюбие: жизнь в руках другого, жизнь, спасённая другим, причём только вчера незаслуженно порицаемым… Он царь, он почти бог, а тут…
— А тут ему напомнили, что он, как все, смертен! — высказал ещё одно соображение, которое могло спровоцировать Филиппа на его позорную роль после получения травмы, Александр.
— У тебя сегодня обоснований тьма, я их все не запомню.
— Мы их на досуге на пергаменте запишем.
— Но моё не упусти: оскорблённая гордость, уязвлённое самолюбие, наложенные на то, что кампания с осадой оказалась провальной.
— Всё это так отвратительно! Давай сменим тему!
— Хорошо, — согласился Гефестион. — Ты заметил, каким нежным взглядом смотрел на тебя Павсаний?
Александр хмыкнул.
— Его любовь к отцу так велика, что распространяется и на сына.
— Самое главное, чтобы она полностью к тебе не перетекла.
— Не беспокойся, это мне совсем не нужно. В чувства Павсания к кому бы то ни было я никогда не поверю.
— Но почему? Может быть, у них роман… Или ты думаешь, что в твоего отца нельзя влюбиться?
— Кто знает… А вообще чувство собственного превосходства — великая вещь. Вознося себя, принижаешь других — значит, появляется причина смотреть свысока, значит, поклонение уже обеспечено, воскуриваемый фимиам поднимается только вверх. Но в данном случае я не верю в чувства Павсания. Пусть Филипп и был его кумиром, а что потом? Приблизившись к идеалу и рассмотрев его внимательно, всегда разочаровываешься. С другой стороны, Филипп берёт то, что ему нужно, а об удовольствии партнёра не думает — и пренебрежение может заронить сомнение: а вдруг меня быстро отвергнут? К тому же захочется попробовать взрастить в сердце гордого идола нежность, заботу, внимание — всё то, что поднимается над плотью. И собственную значимость этим поднимаешь: вот, никому не удавалось затронуть это сердце, все считали его зачерствевшим навсегда, а мне оно поддалось — я особенный. И упрямство может заговорить: ты любишь только тело, призываешь только тогда, когда тебе нужно, а я, да хоть бы просто назло, сделаю по-другому. Привяжу. А, придумал! Павсаний Филиппа приворожит! — И Александр расхохотался, рассмешив и Гефестиона.
— Приворожит?
— Ага! Представь: Павсаний, колдующий на Филиппа! Посмотрел бы я на такую сценку!
— А хочешь, я тебе расскажу, кто меня приворожил без всяких снадобий? — голос этера снизился до провокационного шёпота.
— Слава богам, что ты сделал то же…
— Ты всегда неотразим, а когда чистенький…
Гефестион опустился на колени перед царевичем и оплёл руками его бёдра, и в следующее мгновение губы уже поднимались по ним, лаская белую незагоревшую кожу внутренней поверхности…
* Аргивяне — жители древнегреческой провинции Аргоса.