Страница 48 из 122
— Аргивяне* требуют жалованье, — доложил подъехавший и спешившийся с лошади офицер.
— Я же ясно сказал им когда. Наймиты поганые! Подсади! — скомандовал Филипп и, сев на лошадь, поскакал в центр недовольства.
Александр и Павсаний тоже вышли из шатра и следили за удаляющейся фигурой, скоро к царевичу подошёл осведомиться о случившемся Гефестион.
— Не знал, что среди наших аргивяне, — сказал Александр. — И много их?
— Не очень, но такие склочные! — ответил Павсаний. — Филипп уже трижды пожалел, что взял их на осаду.
— Тогда зачем он поскакал к ним один? Если это бунт, это может быть опасно. Эй, приведите лошадей! — крикнул Александр курсирующим поблизости и после исполнения приказа помчался к отцу. Гефестион и несколько этеров царя последовали за царевичем.
Филипп уже доскакал до средоточия скандала. Ему досталась норовистая лошадь. Взбрыкнув, она покалечила одного из аргивян — возмущённые вопли усилились. И без того распалённые сварой, греки убили лошадь, а царь то ли упал сам, то ли был стащен вниз крепкими руками. Александр был ещё достаточно далеко и, хоть приближался быстро, разобрать, как именно происходит дело, не смог. Только доскакав до центра событий, он оценил ситуацию. Филипп лежал на земле, из его головы сочилась кровь: кто-то из аргивян, не решившись использовать меч по его прямому назначению, огрел царя Македонии рукоятью. Положение было критическим. По счастью, царевич уже пробился сквозь возбуждённую толпу, не глядя, вмазал кулаком одному и, мгновенно выхватив меч, пронзил им ближе всех к Филиппу стоящего, тоже уже с обнажённым мечом, уже замахивающегося на удар аргивянина. В это время подоспели и другие телохранители. Короткие взмахи стальных лезвий сделали своё дело; наиболее ретивых смутьянов взяли под стражу; сын склонился над отцом и, вспомнив уроки Аристотеля, приподнял ему веко. Веко дёрнулось — царь был в сознании, но встать самостоятельно не мог — и в шатёр его доставили на носилках.
Вызвали врача; служитель Асклепия обмыл и осмотрел рану, наложил повязку и вынес положительный вердикт: серьёзных повреждений нет, но слабость, тошнота и головокружение в ближайшие два дня будут неминуемы.
Александр смотрел на свои руки с запёкшейся кровью на них. Вчера он не исключал того, что когда-то эта кровь будет пролита им самим, — сегодня этими же самыми руками спас, когда кровь пустили другие…
Филипп тем временем изобразил, что пришёл в сознание.
— Что со мной было? — Царь устремил на сына хитрый взгляд.
— Аргивяне подняли бунт, убили под тобой лошадь и ударили тебя по голове рукоятью меча. Ты упал, над тобой занесли меч, уже чтобы пустить в ход лезвие, но я к тому времени продрался сквозь толпу, и мой меч вступил в дело на мгновение раньше.
— Ничего не помню, мальчик мой. Ничегошеньки. — И единственный глаз Филиппа уставился на сына ещё более пристально.
«Интересно, а у него было искушение спросить: "Не жалеешь, что подоспел вовремя?" Как бы тогда повернулся разговор?» промелькнуло в голове Александра.
— Я так и думал, — кротко молвил царевич. Нарочито кротко — так, чтобы Филипп мог понять: ничего другого, никакого иного ответа сын от отца и не ожидал. — Но Горгий сказал, что всё в порядке, только голова будет кружиться и тебя будет немного подташнивать.
— Ничего не помню, надо же! — снова притворно удивился Филипп.
«И охота ему передо мной эту комедию разыгрывать! — сам же видит прекрасно, что я не верю ни одному его слову», — подумал Александр.
— Сейчас как ты себя чувствуешь?
— Спасибо, удовлетворительно.
— Ну и хорошо. Не понимаю, почему они так зарвались… Наверное, были вдрызг пьяны… Не могли же они рассчитывать, что им удастся скрыться. Ты опрометчиво поступил, наняв их на службу. Никогда не знаешь, что ожидать от этих греков: медов на нас науськивают, с персами спелись… И без охраны помчался. А что как мы бы не успели?..
— Твоя правда, сынок. Зачинщиков арестовали?
— Да, не беспокойся. Ну я пойду. — Александр встал. — Не терпится руки отмыть. Кровь отца на ладонях — странное ощущение. Не думал, что когда-нибудь, но… чего в жизни не бывает! Павсаний, смотри не заигрывай сегодня с царём, потерпи: ему покой нужен.
— Хорошо, не буду, хотя трудно удержаться, когда человек тебе так дорог. — Тёмно-карие глаза ясно смотрели на Александра. — Тебе на руки подать? — здесь осталась вода.
— Да нет. — Царевич посмотрел на свой хитон, тоже кое-где испачканный кровью. — Мне ещё переодеться надо будет. Выздоравливай, отец!
«А если бы я опоздал? — думал Александр, вышагивая к Гефестиону. — Если бы я сделал это намеренно? Мгновенная задержка перевернула бы всё. Никто бы не заметил, что я замешкался специально. Неужели я когда-нибудь буду поставлен перед этим выбором, отстаивая своё право на корону от покушения на неё реальных или возможных наследников, других, равновеликих со мною в этих притязаниях, или, что ещё чище, признанными самим Филиппом и указанными им как преемники: что ему, с его вздорным характером, стоит меня отстранить по надуманной причине или выискать какую-то мелочь, к которой можно будет придраться, которую можно будет поставить мне в вину! — следовательно, у них будут преобладающие возможности, первенство, священное отцово слово! Не это ли он затевает, если оставляет для себя на всякий случай как лазейку для ухода от возможных угрызений совести своё якобы беспамятство, словно он в Лету окунулся? Хотя такое понятие, как совесть, ему вряд ли знакомо… Какая избирательная потеря памяти: здесь — помню, там — не помню! Да даже если бы я сомневался, терял он сознание или не терял, если бы я думал, что он на самом деле был без чувств, один его взгляд разубедил бы меня в этом! А его вид, это показное смирение, эта ожившая любовь, чуть ли не раскаяние во вчерашнем! "Мальчик", "твоя правда", "сынок"!