Страница 47 из 122
Вышедшему из шатра царя Александру удалось сохранить на лице безмятежное оживлённое выражение. Только отыскав Гефестиона, покинувшего резиденцию Филиппа до начала доклада сына и ожидавшего царевича в выделенной отцом отдельной (конечно же, правитель распорядился заранее и интересовался только для того, чтобы ещё раз дать волю своему сарказму), на двоих, палатке, Александр нахмурил своё чело.
Глаза Гефестиона, увидев лёгкую морщинку на лбу любимого, недобро сверкнули.
— Он круто обошёлся с тобой?
— Да нет, — вяло ответил Александр. — Его точит зависть. Я успешен, любим, здоров, молод и счастлив, а ему хвастаться нечем.
— Александр! — Этер ласково коснулся руки любимого. — Ведь… не только это?
— Нет, не только. — Александр в сердцах забросил в угол фибулу гиматия. — Он будет унижать меня и изничтожать всё, к чему я прикоснусь, чего добьюсь, пока я не сделаю больше того, что сделал он. А большего он мне сделать не даст. Нам двоим нет места на этой земле.
— Рано или поздно он отойдёт в тень.
— Если ещё быстрее не отправит туда меня.
— А соображения родства?
— Когда это было для него важно? Он просто скажет, что я не его сын. Вон по дворцу куча таких же наследников бегает — он любого выберет.
— Значит… в ту тень его уведут. Боги не допустят, чтобы он тебя сокрушил.
— Только если я для них значу больше.
— Александр, послушай! — Гефестион взял царевича за руки. — Я приму любое твоё решение, любой твой выбор. Моя любовь к тебе выше права и здравого смысла. Я сделаю всё, что будет в моих силах… и сверх этого, пока во мне остаётся хоть одна капелька крови. Меня не остановит ничто, я перейду через всё, если тебе это будет нужно.
И Александр, и Гефестион прекрасно знали, что осталось несказанным. Сотни лет по всей Ойкумене вопросы престолонаследия решались мечом и ядом, устранением мешавших, узурпацией — преступлением. Филипп убил свою мать — и его вина была не так уж велика, потому что Эвридика сама травила своих детей и прочих — всех, кого считала помехой. Филипп стал регентом и, не раздумывая долго, сместил законного наследника, по ходу дела расправляясь с теми, кто был с таким деянием не согласен. Путь к короне лежал через убийства — но разве такую дорогу прошёл только он? И в античности, и в средние века, и в Европе, и в Азии короны возлагались на убийц, а царствования начинались с казней. Александр не хотел уподобляться предшественникам, но предчувствия говорили ему, что он этого не избежит. Сильная рука всегда жестока, и жестокость эта всегда востребованна, потому что власть золотой середины не знает: либо ты — либо тебя, либо ты абсолют — либо никто. Да и все страны жили по тому же закону джунглей…
— Я знаю, ты меня не оставишь, — прошептал Александр, взял руки Гефестиона в свои, поднёс к губам ещё сжатые в кулаки пальцы этера и начал перецеловывать все косточки на них. Пальцы Гефестиона сразу же разжались. — И, слава богам, сейчас мне нужно от тебя совсем другое. И как же я люблю, когда ты раскрываешься мне навстречу…
— Во всех смыслах? — ответный шёпот любимого был страстен, его пальцы теперь скользили по щекам, оставив вместо себя губы, и далее уже не слова имели значение…
На следующий день Филипп призвал сына к себе в шатёр и принял его в присутствии своего любимца Павсания, почти показательно гладя его по голове и время от времени сграбастывая в объятия. Александр должен был отдать должное отцу: он отличался отменным вкусом, и его свита состояла сплошь из красавцев, к ним принадлежал и недавно зачисленный в этеры Павсаний. Он был крайне юн, о чём говорила ещё не полностью сошедшая припухлость красиво вырезанных губ, прекрасно дополнявших тёмно-карие выразительные глаза и шапку пышных сильно вьющихся русых волос с золотистым отливом. Смугловатая кожа, не вполне развитые формы, тем не менее сулившие в скором будущем стройную фигуру, — бесспорно, этот мальчик по внешности лишь немного уступал Гефестиону, что Филиппа очень устраивало. Проиграв Александру при первой встрече, отец хотел реабилитироваться во второй; его непререкаемый тон расставлял все акценты.
— Ты вернёшься в Пеллу со своими людьми: негоже оставлять столицу без достойной охраны. Пармениона я оставляю себе: он опытен и будет нужен мне в походе в Малую Скифию и в сражениях с варварами Атея. Этот старик вконец обнаглел: сначала клянчит у меня солдат, я ему их отправляю, а он отказывается их принимать, потому что, видите ли, они ему уже не нужны!
Александр был удивлён не менее, чем раздосадован:
— А тебе хватит нынешней группировки?
— Хватит настолько, что я подумываю о том, не отправить ли её часть на границы с иллирийцами и фессалийцами, — тон Филиппа возражений не допускал.
— Хорошо. Когда мне отправляться?
— Не мешкая — то есть сегодня.
Филипп снова притянул к себе Павсания, не видя, как огорчённо опустились вниз уголки припухлых губ: отец предпочёл насладиться созерцанием разочарования сына.
Внезапно шум отдалённого спора снаружи, до этого едва слышный, явно усилился.
— Что они там опять не поделили, Аид их поглоти, — проворчал Филипп, поднялся, отстраняя Павсания, и вышел из шатра.