Страница 46 из 122
Глава 4
Встретившись с отцом, Александр сдержанно поздоровался и обнялся с Филиппом. При первом же взгляде на родителя царевича охватило чувство жалости, которое он изо всех сил стремился не показать. Филипп постарел, нездорово оплыл и постоянно покряхтывал, в нём чувствовалась усталость, не могущая не возникнуть у человека на пятом десятке, уже и так покалеченного в сражениях, после нескольких месяцев бесплодной борьбы.
Но разве этим всё исчерпывалось! На сорокатрёхлетнем теле появились новые не красившие его шрамы; опрометчивость Филиппа заставила его пожинать горькие всходы безуспешного штурма; как всегда во время неудач, в войске царило недовольство и сжимались пружины готовности к неповиновению, особенно тугие у наймитов, чьи надежды на поживу оказались тщетны. Филипп боялся, что ему припишут недальновидность, бездарность, объяснят былые победы удачно сложившимися обстоятельствами, а не его талантами. Очевидно было, что осада не могла быть продолжена, но он не знал, как выбраться из создавшегося положения с честью. Ныли старые и новые раны; кончались деньги для выплаты жалованья солдатам; чем дольше длилась безуспешная осада, тем более слабели позиции Македонии в общем и Филиппа в частности в глазах коварных соседей, радостно скаливших зубы по этому поводу, — всё это усиливало раздражительность и, сложенное с крутым и вздорным нравом, прорывалось в приступах гнева.
Благо бы этим всё и заканчивалось — так вот, на тебе! — перед тобой стоит юнец, шестнадцатилетний сопляк, красивый, успешно начавший свой путь воина, и плохо скрывает в своих глазах гордость своими первыми сраженьицами! В Филиппе всё кипело, в такие мгновения даже обычную почтительность он мог счесть снисходительным сочувствием и оскорбиться. Александр, сиявший, со стройным станом и золотистыми волосами, приехал вместе со своим так тщательно оберегаемым от любых покушений на его верность любимчиком — как они смотрят друг на друга!
Филиппу было отчего распалиться: во взглядах, которыми Александр обменивался с Гефестионом, во внешнем облике, в этом не могущем быть скрытом сиянии, излучаемом обоими, читалась уже не робость, не немудрёные заигрывания, не первые опыты — в них говорила пылкость чувства, и это чувство было чисто и взаимно; на этом фоне Филипп, пользующийся своими смазливыми щитоносцами, представал грубым пещерным жителем, отправляющим первобытные инстинкты, едва ли не животным. Если бы он ещё не так желал этого синеглазого мальчишку!
Филипп настороженным взглядом обвёл своих телохранителей и вновь злобно нахмурился: только вчера он хорошенько оттрахал Павсания, и мальчишка что-то лепетал о том, что ему хорошо, хотя ему было отвратно, — а этот негодник смотрит на Александра восторженным взглядом, а на Гефестиона — завистливым, и даже на виду у своего царя не пытается скрыть восхищение и подавить печальные вздохи! До чего всё мерзко на свете!
— Докладывай! — сухо начал Филипп. — Послушает старый царь, неудачник момента, реляции о великих победах сына.
Александр предпочёл оставить без внимания явный сарказм.
— Вкратце дела обстоят так: восстание подавлено, меды приведены к повиновению, Антипатр конвоирует пленных в Пеллу, Сале расширяется, укрепляется и теперь зовётся Александрополем, дорога на Пеллу через Фракию безопасна. Когда ты собираешься возвращаться в Македонию?
— Поздравляю! — сквозь зубы выдавил Филипп. — Что с казной и с фракийскими рудниками? Мне нужны деньги.
Александр бесстрастным голосом рапортовал о финансах страны, количестве отчеканенной монеты и предполагаемой прибыли от продажи рабов.
— Понравилось быть регентом?
Царевич безразлично пожал плечами:
— Работа интересная, но временная. Я сделал то, что считал нужным, — тебе оценивать. Когда вернёшься в Пеллу, я сдам тебе все дела.
Конечно, разумно было вернуться в Пеллу, дать войску передохнуть, залечить собственные раны и уже со свежими силами собираться в новый поход — теперь на города Эллады, раз возможность перекрыть подвоз зерна и обречь её жителей на голод и сделать их сговорчивее не реализовалась. Но на большую войну денег в казне не хватало, даже если они и увеличились бы на те, пока ещё гипотетические, которые только предстояло получить от работорговли.
Вторым соображением, удерживающим Филиппа от возвращения, было личное: вернуться в Пеллу пораженцем рядом с Александром-победителем, смотреть, как народ ликует при виде царевича (Филипп уже знал о быстро выросшей славе сына и любви к нему простого люда) и пожимает плечами, узрев царскую корону! Гордость царя бушевала Филиппе: он так редко спотыкался, и надо же было, чтобы последняя осечка пришлась как раз на взлёт сына!
Филиппу нужна была война — маленькая, быстрая, победоносная и прибыльная. Он обратил свои взоры на Малую Скифию, управляемую глубоким девяностолетним стариком Атеем. Александра он решил с собой не брать: пусть вернётся в Македонию, упьётся там своей славой, а когда дифирамбы в его честь смолкнут, в столицу войдёт Филипп с богатой добычей — и позор провала под стенами Перинфа и Византия забудется в свете новой победы.
— Когда придёт время, ты будешь поставлен в известность насчёт моих планов. Сейчас можешь отдохнуть. — И Филипп грязно ухмыльнулся: — Вам отдельную палатку?
— Предпочтительнее, но поход есть поход: если не найдётся, мы после доберём.