Страница 44 из 122
— Скажи мне, что это было и я не сплю.
— Давай я тебя укушу, чтобы ты в этом убедился. — И Гефестион действительно куснул царевича в плечо.
— Какой ты сегодня разбойник!
— Да, я совершил государственное преступление: учинил насилие над регентом Македонии и лишил его девственности. Какой вердикт вынесет правитель?
— Око за око. — И Александр потёрся о родную шею. — Я отвечу тебе тем же. Отдыхаем перед завтрашним сражением, судьба моя синеглазая.
— Скажи, только честно: тебе не было больно?
— Ни капельки. Мне было бесподобно.
Они так и заснули, не смыв с себя ни пот, ни сперму, им не хотелось избавляться от этих печатей признаний, росписей в любви и взаимности…
Если дела сына шли прекрасно и в правлении, и на ложе, то отцу совсем нечем было похвастаться. Казалось, так долго благосклонно относившаяся к Филиппу военная удача отвернулась от него, оскорбившись тем, что царь Македонии возжелал слишком многого, понадеялся на свою славу, повергавшую в трепет все и вся, и просто не рассчитал свои силы.
Тридцатитысячное войско во главе с Филиппом совершило марш-бросок и стало лагерем близ Перинфа, к его стенам были подтащены метательные орудия и стенобитные машины в восемьдесят локтей* высоты — осада началась, но не принесла ожидаемых результатов.
Обрушение стен и огненные стрелы не возымели действия: быстрее, чем ломалась одна стена, за ней вырастала другая, спешно возводимая осаждёнными. Взять Перинф измором, обречь его защитников на голод тоже не было никакой возможности: блокады как таковой не существовало, зерно подвозилось морем, на помощь Перинфу подоспела большая группировка из Византия. Вломившиеся в крепость македоняне были вытеснены ни за что не хотевшими сдаваться перинфянами.
Обозлённый Филипп снял осаду и решил приняться за ослаблённый Византий, но греки пошли на союз с персами: перед лицом грозной опасности возник альянс, не мыслимый ранее. Воины, снаряжение, продовольствие так же, как и в Перинф, подвозились в Византий морским путём, немногочисленный македонский флот ничего не мог сделать против объединённых сил греков и персов. Искушённые в сражениях на суше, македоняне оставались неопытными на море, их флот был размётан в считанные дни поднаторевшими в ранее выигранных схватках и имевшими за своими плечами славные победы на воде союзниками.
Не помогли ни провокации, ни клевета, хоть и довёдшая командующего силами оборонявшихся Леона до самоубийства, но положения дел не изменившая. Более того: уверенные в неприступности своих морских владений, греки разнесли слухи о поражении Филиппа по покорённым им государствам; меды, только и ждавшие ослабления своих поработителей, подняли головы, отказались платить налоги и организовали настоящий вооружённый мятеж. Помимо того, что полоса неповиновения снова возродила набеги и грабежи, она могла нанести существенный урон войску Филиппа, который уже подумывал о возвращении в Пеллу.
Александр, не на шутку обеспокоенный сложившейся ситуацией, должен был отвлечься от нежных страстей и переключить своё внимание на государственные обязанности. Он призвал Пармениона и Антипатра на совет; на нём решено было собрать оставшиеся в столице Македонии войска и с этими силами, не мешкая, сломить сопротивление вечных смутьянов.
Зол царевич был на медов чрезвычайно.
— Они никак не угомонятся? Хорошо, они получат своё! — И Александр поцеловал стоявшего рядом Гефестиона. — Гефа, мы идём на войну!
Меды, полувоины-полуразбойники, вели преимущественно кочевой образ жизни, но всё же отметились в своей варварской истории основанием нескольких поселений, самым большим из них был город Сале — по нему и предполагалось ударить.
Ожидавший Филиппа только через месяц с северо-востока, неприятель был поражён и захвачен врасплох македонянами, двинувшимися с юга. Варвары рассчитывали привлечь на свою сторону другие племена и, объединившись с ними, хорошенько потрепать изнурённое несколькими месяцами противостояния, подавленое безуспешной осадой и изрядно поредевшее войско македонского
царя, когда оно будет возвращаться на родину, всласть пограбить
его обоз, отбить, как водится, лошадей и прочий скот — а им
пришлось выдерживать осаду, в которой они, издревле промышлявшие грабежом и набегами, никогда не были сильны, пришлось обороняться от свежих сил.
Во время стремительного марша к Сале к регулярным частям Александра присоединилось много пострадавших от варваров мирян, владевших оружием и умевших обращаться с ним. Обычно тихие, теперь они были обозлены на вконец обнаглевших медов и горели желанием наколоть на свои дротики и сариссы* как можно больше поганых разбойников. Рассказы ополченцев о бесчинствах дикого племени только подливали масла в огонь — стремлением к священной мести стали обуяны все.
Вставши близ Сале к вечеру, воины передохнули и ударили на рассвете следующего дня. Мощные тараны быстро сокрушили ворота; ров перед крепостным валом можно было преодолеть, не заваливая его и не перекидывая лестниц; плохонькая, кое-как сложенная горе-вояками стена тоже не представляла серьёзного укрепления.
Юный Александр был прекрасен и смел, как и его блестящая свита, всё в горячих сердцах ликовало: наконец-то они заняты настоящим делом! Умудрённый опытом Парменион оставался позади и зорко отслеживал действия атакующих, не давая Александру в пылу схватки слишком выдвинуться вперёд и, оторвавшись от остальных, остаться в опасном одиночестве.