Страница 43 из 122
Глава 3
Подрагивало и колебалось от свежего ночного ветерка, доносящего лёгкую прохладу, пламя светильника, под высокими сводами опочивальни на широком ложе нежились два юных тела.
Опершись на левую руку, пальцами правой Александр ласкал безбородую щёку своего этера, а губы его уже отправились в привычный путь и целовали незагоревший лоб, чуть приоткрывшись, проводили по бровям и вновь нежно смыкались на веках, опускались по виску, задерживались, прильнув к косточке за ухом, а потом прикусывали его мочку, вели по линии подбородка и уже более пылко целовали шею. Гефестион отвечал, как и царевич, руками и губами; пара тихо переговаривалась, шепча разные глупости, и негромко посмеивалась, когда запутывалась в сплетении тел и их движениях. Волны тёмно-каштанового шёлка разметались по подушке, тонкий стан притягивал ласки, длинные стройные ноги, так пленившие и Филиппа, и Марию, текли прохладными реками, но острота вновь нахлынувшего желания изгоняла хмельной дурман из жадно пожиравших прекрасное виденье очарованных очей царевича.
— Ты снова…
Гефестион нежно провёл правой рукой по внутренней поверхности бедра Александра.
— Ты снова… — И этер неожиданно вскинулся на ложе, переметнулся и развёл коленями бёдра царевича, зависнув над его торсом. Александр широко распахнул глаза — от удивления и неожиданности, страха он не испытывал. — Не боишься?
Царевич только покачал головой.
— Ты держал в руках мою жизнь, ты держал в губах моё блаженство, тебе принадлежит моё сердце. Как ты ещё мною не владел?
— Я ничего не могу с собой поделать.
— Рано или поздно мы бы пришли к этому. Ну же! — потребовал Александр. — Я хочу этого, понимаешь? Я тоже хочу.
— Я осторожно…
— Я не боюсь. Давай! — Александр немного повернулся, облегчая Гефестиону движение руки, коснувшейся потаённой ложбинки, пробежавшей по ней и замершей в нерешительности. — Давай, филе, давай! — подбадривал этера царевич.
— Видят боги, твоя боль мне тоже драгоценна…
Двумя пальцами Гефестион нажал на складочку, таившую вход в не изведанное доселе блаженство.
— Смелей! Смелей!
— Сейчас. Подожди. Надо… масло… — Гефестион посмотрел на Александра.
— Клубника не подойдёт? — Александр улыбнулся и, притянув к себе любимое лицо, впился в губы крепким поцелуем. — Здесь, здесь, я приготовил. Получилось, что сперва для тебя…
Гефестион окунул два пальца в пиалу, которую предусмотрительный царевич хоронил за вазой с фруктами, а теперь выдвинул. Юноши всё ещё стеснялись, были немного смущены тем, чему предстояло сейчас свершиться, но не отрывали взгляда друг от друга, глаза смотрели в глаза.
«Я так хочу запомнить тебя, любовь моя, в этот момент! Я унесу с собой в вечность боль, которую ты испытаешь, и буду молить богов только о том, чтобы наслаждение для тебя оказалось ярче боли. Прими же в себя плоть мою, прими мои чувства и мои мысли! Три года назад, когда мы встретились после шестилетней разлуки, я мечтал излиться перед тобой, предать себя полностью в твои руки. Ты уже делал это по отношению ко мне, как делаешь это и сейчас. Пусть это свершится теперь, когда я беру твою девственность. Это ли не совершенное, полное, абсолютное единение — духом, телом, мыслью? Раскройся передо мной, чтобы слиться до конца, навеки!»
Понял Александр или не понял, но призыв он уловил и изо всех сил пытался не податься назад в момент раскрытия и проникновения. Он осознал эту ночь не только пиршеством плоти, но и историей истинной любви, писавшейся где-то там, на грани глубины своей сути и просторов Ойкумены, человеческого и божественного, реальности и иллюзии, Афродиты-Урании и Афродиты-Пандемос…
Гефестион не хотел измельчать важность предстоявшего, обставляя его низменными предисловиями. Все эти приготовления — растяжка, палец, два — казались ему недостойной, унизительной детализацией. Может быть, потом, в следующий раз, но сейчас… Он только надавил пальцем на кольцо сфинктера и с восторгом ощутил, что Александр не отпрянул, более того: ещё откровеннее раскрылся, подался навстречу и закинул ноги на бёдра партнёра. Медленно-медленно этер почти вползал в своего царевича — и боли Александр не ощущал: новое, творимое любимым, влекло, как всё непознанное, неведомое ранее и требующее вкусить себя ныне. Тела сблизились; Гефестион почувствовал трение уздечки возбуждённого члена Александра о свою грудь и сорвал блаженный стон с губ царевича, задев простату.
Александр двинулся вперёд.
— Ещё, ещё! Сильней, филе, глубже! Я хочу…
Они уже подстроились друг под друга и поймали темп соития, страхи и опасения обоих остались позади.
Гефестион двигался свободно, даже оперевшись на одну руку и обхватив другой член Александра. Царевич только поддерживал зависшее над своей грудью плечо и плыл в двойном удовольствии, во всеобъемлющем блаженстве плоти, его правая рука скользила по спине этера и шёлку его волос. Одни и те же волны уносили обоих, и рождались на их гребнях две Афродиты, так редко идущие рука об руку…
Оргазм накрыл Александра с головой, острота испытанного впервые исторгла из его груди крик, подстегнувший Гефестиона и выведший его на собственный пик. Отдышаться на этот раз пара не могла долго…