Страница 40 из 122
К счастью, на завоёванных территориях Фракии были найдены серебряные рудники. Деньги были, благородный металл надо было только добыть из-под земли и отлить в звонкую монету — организацией и запуском этого царевич и занялся, но после стали требовать своего разрешения более сложные и запутанные дела.
Парменион и Антипатр ненавязчиво, стараясь не продемонстрировать Александру его неопытность, вводили его в курс всего. В первые дни новоиспечённый регент засиживался далеко за полночь, разбираясь в посольстве и просителях, в государственной переписке, в сборе налогов и в обеспечении, — оставалось лишь вздохнуть, призвать благоразумие и снова изыскать в утомительных занятиях плюс: глухая тоска по Гефестиону накатывала не так часто, только на исходе ночи, когда Александр с раскалывающейся от соображений на будущее, от конфигураций противостояний и от бесконечных цифр головой растягивался на ложе и, взбудораженный, не сразу мог заснуть. На следующий день всё повторялось заново. Одновременно перед наследником македонского престола вырисовывалась и картина столкновения интересов противоборствующих группировок — здесь непредвзятость, неосведомлённость, неведение и свежий взгляд более царевичу помогли, нежели помешали: личные пристрастия не искажали истинного положения дел, Александр мог оценивать всё объективно.
Влияние матери на сына быстро иссякало и обращалось в ничто. Олимпиада пребывала в диком бешенстве, но не могла заставить Александра безоговорочно принять свою сторону. Царевич был далёк от обожествления своего отца, но и очернение Филиппа матерью принять не мог: понимал, что в неладах и бесконечных скандалах повинны оба: и муж, и жена. За гордой высокомерной эпириоткой, как и за её супругом, тянулся длинный шлейф коварства, интриг и злодеяний — Александр не хотел пользоваться этим наследством, не хотел, чтобы это к нему пристало.
Последние действия матери окончательно унизили её в глазах сына. Два раза Олимпиада подсылала к Александру женщин, но и молоденькая флейтистка, и многоопытная гетера потерпели сокрушительное поражение: Александр слушал игру одной, внимал забавным историям, льющимся с уст другой, пил с женщинами разбавленное вино, оглаживал их по прекрасным упругим ягодицам — и выпроваживал вон:
— Иди, милая. Афродита-Пандемос не моя богиня.
«Я жду своего Гефестиона», — заканчивал царевич про себя.
И этот день настал.
Гефестион взбежал по лестнице и на миг замер у распахнутых дверей в кабинет. Александр поднял голову. Юноши издали нечленораздельный крик, бросились навстречу друг другу и сплелись в объятиях. Сердца бешено стучали, руки сжимали родное тело, чтобы ощутить его каждой клеточкой своего, чтобы оно запомнило его на всю жизнь и унесло это единение в вечность.
— Ксандре…
— Гефа…
— Мой Ахилл…
— Мой Патрокл…
— Регент! Повелитель! — Синие глаза тонули в голубых, никак не могли насытиться и восторженно сияли.
— Мой верный… любимый, — прошептал Александр, и пара слилась в поцелуе.
Жадные и щедрые, яростно впивающиеся и нежно касающиеся, властные и податливые одновременно, губы и терзали, и ласкали друг друга, языки скользили по зубам, размыкали их, встречались и блаженствовали в долгожданном свидании, ощущали вкус самого изысканного блюда на свете. Руки порхали, оглаживая родную плоть, ноги несли влюблённых к ложу.
Александр сложил на него Гефестиона и навалился на него всем телом, всматривался в синие очи и никак не мог ни надышаться вволю, ни налюбоваться досыта. Возбуждение в бешеном темпе привело к финалу. Гефестион обмяк в блаженной истоме.
— О боги! У нас опять не хватило выдержки…
В упоении свершившимся Александр откинулся рядом, но тут же повернулся, просунул руку под тёплую шею любимого и обхватил его плечо.
— У нас вся ночь впереди…
— И ванна прежде, которая теперь нужна обоим…
Благословенна разлука, когда, закончившись, даёт понять, насколько же ты необходим другу и он — тебе…
— Ты что на меня так смотришь? — Гефестион подошёл к Александру и стал помогать вытирать влажные после ванны волосы: ради важности момента вся прислуга, чтобы не путаться под ногами, давно была отослана на покой.
— Стараюсь понять, изменился ты или нет. Эти недели вдали от тебя показались мне вечностью.
— И как?
— Не знаю. Не могу определить. У меня все мысли в твоём присутствии мешаются и испаряются.
— Значит, всё в порядке. — Гефестион взял из рук Александра полотенце и отбросил его в сторону. — Когда молчит голова, говорят сердце и тело.
— Но это не относится к губам?
— Ни в коей мере…
Две недели, проведённые вдали друг от друга, их шестнадцатилетие, окончание учёбы, новый долг, неизмеримо более значимый, чем выполнение заданных упражнений, изменили и интим: предоргазменное томление стало острее в предвкушении более зрелых — и более смелых — опытов, мальчишеская пылкость сменилась юношеской страстностью, руки и губы стали уверенней и требовательней, запросы на наслаждение выросли.
Александр положил ладони на лопатки Гефестиона; тот, пятясь и не отрывая взгляд от голубых очей, отступал к ложу.