Страница 39 из 122
Глава 2
Если вторую половину пути человек думает о том, что ему предстоит, то в первой половине он вспоминает о том, что оставил. Филипп ехал на осаду Перинфа и думал о сыне. Несмотря на постоянные разногласия, то и дело выливавшиеся в крупные ссоры, Филипп, оставив Александра регентом, официально признал его своим преемником. Царю Македонии шёл сорок третий год, у него был выбит глаз, переломана ключица, бо́льшую часть своей жизни он провёл в походах. Он каждый день рисковал жизнью, и, даже если вчера удар меча не смог разлучить его с миром, его путь на земле всё равно близился к завершению, бессилие и смерть были не за горами. И Филипп иногда по-детски, ревниво завидовал сыну: какую окрепшую Македонию получит Александр, а ведь всей этой мощью, которая перейдёт в его распоряжение, он обязан отцу! Обязан, а сам ничего ещё не сделал, пришёл на готовое — значит, он должен доказать всем, что достоин такого наследия. Филипп понимал, что, всё время потакая сыну, разнежит его, то есть обезоружит, — и приобретённое столькими годами, столькими муками и столькими лишениями пойдёт прахом. И Филипп не упускал случая продемонстрировать Александру своё многочисленное незаконорожденное потомство: «Смотри, это твои потенциальные конкуренты. Хочешь стать царём — будь сильнее их!» Но и постоянно одёргивать, ругать, унижать Александра было плохой воспитательной политикой: вырастет затюканным, каждый вечер прячущимся за юбку своей матери — и снова прощай, великая страна! Крепкому государству нужна железная рука.
И Филипп держал Александра в подвешенном состоянии. Считай себя величиной — но не центром Ойкумены, хочешь что-то из себя представлять — соответствуй и никогда не забывай, что желаемое никто не принесёт тебе в дар — за него надо бороться. Иногда используя преступление, подлость и вероломство: цель оправдывает средства.
Ту же политику Филипп вёл и в отношении самостоятельности сына. Александр покинул Пеллу тринадцатилетним мальчиком, ничего не смыслившим в дворцовых интригах и подковёрных схватках, а без них не проходило и дня. Знать выбивала для себя привилегии, фавориты — подачки, жёны травили детей друг друга. Конечно, неожиданного смертельного недуга Александру, защищённому многоопытной Олимпиадой, нечего было опасаться — наоборот, это другие страдали и уходили в небытие от руки эпириотки, а вот не получившие очередных регалий, остановившиеся в своём вознесении к ещё бо́льшему влиянию, к ещё бо́льшему могуществу и обойдённые любовники представляли серьёзную опасность. Они сбивались в стаи, и злость и амбиции, таившиеся до поры до времени, готовы были прорваться в нужный момент. Национальная принадлежность, родственные связи и местничество тоже играли немаловажную роль. Олимпиаду — эпириотку, чужестранку — ненавидели; говоря по правде, она этого заслуживала. К Александру относились терпимо — пока ему было тринадцать-четырнадцать, пока он был далеко. Но царевич подрос и стал регентом — и многие сразу вспомнили, что македонянин он только наполовину. В отличие, например, от линкестийцев — и всё громче стали звучать разговоры о первоочерёдности прав северян на македонский престол.
Филипп хотел, чтобы Александр, втянувшись в собственно дворцовую жизнь, научился разбираться в её хитросплетениях, отличать друзей от врагов, оценивать силу и тех, и других, формировать вокруг себя свою партию — не столько на доверии, сколько на взаимовыгодных условиях, когда регент получает от своего окружения то, что нужно для своего укрепления, и сам это окружение возвышает и усиливает. А любовь и доверие — они хороши от народа и от армии. Солдаты хотят всегда быть сыты, вовремя получать жалованье, воевать под руководством умного полководца. Популярность очень хорошо возрастает, когда подпитывается богатыми трофеями. Изнурённое и голодное войско ненадёжно.
Все эти выводы, полагал Филипп, Александр должен сделать сам — это и будут путь к его самостоятельности и хорошая заявка на мудрое правление.
«Гефестион, любимый мой, мой друг, мой брат, мой Патрокл!
Первым желанием, пришедшим мне в голову тотчас по моём приезде в Пеллу, было разломать всё вокруг себя. От этого меня удержало воспоминание о том, что мы решили в любой ситуации изыскивать прежде всего хорошее, — спешу сообщить тебе, что я жив и здоров, что раны и гибель на поле брани мне, увы, не угрожают. Потом мне пришла на ум глупая детская мысль: то, что я собираюсь разнести вдребезги, отныне является вверенным мне имуществом.
Когда ты получишь это послание, я уже несколько часов буду исполнять обязанности регента Македонии…»
У Александра было искушение ни о чём не оповещать своего этера, удивить его своим назначением и обрадовать пребыванием в целости и сохранности, когда Гефестион приедет в столицу, но оставлять любимого в неведении и, как следствие, в сильном беспокойстве за судьбу своего драгоценного было бы почти предательством — и Александр послал письмо в Миезу.
Теперь можно было обратить свой взор на далёкие от сердечных дела.
Александр считал, что должность регента утопит его в бесконечном числе пергаментов, но прежде всего ему пришлось иметь дело с драгоценными металлами.
Несмотря на то, что Македония при Филиппе стала сильным государством, финансы страны были расстроены. Военные походы регулярно не только опустошали казну, но и создавали немалый дефицит. Содержание дворца и двора, строительство, празднества, охоты, эскорт, бесконечные подкупы строптивых и подачки любимчикам и любимицам тоже требовали больших затрат. Военные трофеи обеспечивали потребность Македонии в рабской силе и скоте, но хлеб приходилось ввозить — опять-таки платить.