Страница 37 из 122
— Несомненно. И твой Гектор никуда не убежит, он очень дисциплинированный. Ну иди же…
Александр потянул Гефестиона к себе, его дыхание уже было распалено предвкушением наслаждения.
— Ребята, оставляем царевича позади, у него сейчас будет горячая разборка, — определил всё тот же неугомонный Полидевк. — Ни у кого больше нет желания последовать его примеру? Рощица вдоль дороги редка и ни тиграми, ни варварами явно не кишит.
— Нет. Двое занимаются любовью в хвосте кавалькады, потом перемещаются в голову и уступают место следующей паре, — уточнил Неарх.
— Так до Миезы все не успеют.
— Тот, кто не успеет, может добрать своё в пункте назначения с бо́льшим комфортом. Александр, Гефестион, подсматривать можно? — И Неарх расхохотался.
А Буцефал только обиженно пофыркивал на хозяина и пытался сообразить, за что на него взвалили дополнительную ношу, а Гектор вольно трусит рядом, не обременённый никем.
— Девочки, едут!
Красавицы Миезы дежурили у городских ворот уже не первый день.
— Ура! Вот они, красавцы!
Все высыпали на дорогу, начали усиленно махать руками и платками, приветствуя приближавшихся всадников, и окончательно расшалились, когда блестящая свита во главе с царевичем с ними поравнялась.
— Гефестион, покатай меня на лошадке!
— А меня поцелуй!
— А меня отведи на сеновал!
— Александр, женись на мне: я хочу быть царевной!
— Полидевк, Олимпиада вышла замуж и в начале весны должна родить.
— Когда вы уехали, мы целую неделю плакали.
— Идите ко мне, накормим вас с дороги, а то в школе ничего не готово.
Трапеза на скорую руку была устроена в просторном саду при доме семьи Елены и исключала только пироги, готовка которых занимала много времени и которые по этой причине были обещаны только ближе к вечеру. Когда дело дошло до раздачи гостинцев, под сенью деревьев зазвучали такие ахи и стоны, что мать Елены вышла из дому — проверить, не вытворяет ли золотая молодёжь каких непотребств с околдованными ею девицами. Но всё было в порядке: галантностью, вниманием и щедростью этеров можно было только восхищаться. Пироги, правда, чуть не подгорели: столько времени владелицы подаренных сокровищ кольца, бусы и прочее примеряли, надевали, снимали, любовались ими, восторгались и посылали мысленные поцелуи своим, увы, не ухажёрам…
А на второй день после прибытия в Миезу воспитанники уже слушали Аристотеля:
— В этом году большое количество часов будет уделяться военному делу. Оно, как известно, скачкой на лошадях и метанием дротиков не ограничивается. Осадные башни, тараны, катапульты — всё это требует ума, расчётов и точности — значит, математика и черчение должны быть у вас на высоте.
И потянулись часы уроков, дни домашних занятий, вечера лирических прогулок и ночи любви…
Филипп тем временем не терял времени даром. В Эпире всё было спокойно, Александр Молосский, ставший с восхождением на престол Александром Эпирским, несмотря на свою молодость, неплохо справлялся с царскими обязанностями и постоянно демонстрировал Македонии свою лояльность.
Когда на западе всё было спокойно, можно было обратить свой взор на север, юг и восток. Главной целью македонского царя была Греция: и те полисы Эллады, что расположились на юге, и те, которые лежали на побережье Малой Азии за Пропонтидой*.
Греки, всегда боявшиеся возвышения Македонии, постоянно интриговали и подстрекали к бунтам и мятежам раз уже покорённую Филиппом Фракию. Постоянная смена власти и грызня кланов между собой привели к тому, что эта страна, населённая преимущественно кочующими племенами, совершенно отбилась от рук. Меды и другие варвары всё время озоровали, нападали на мирные поселения и даже тревожили размещавшиеся на границе с Македонией гарнизоны, не платили дань и вообще вели себя возмутительно — мириться с этим далее было невозможно.
Постоянно вспыхивавшее сопротивление выводило Филиппа из себя: только уймёшь одних, поднимаются другие, только уймёшь этих, восстают первые. А всё греки — с этим надо было разбираться. И жёстко.
Филипп отправился во Фракию и провёл там блестящую военную кампанию. Царь Керсоблепт был низвергнут, македоняне с лихвой воздали варварам за набеги, знатно похозяйничали на захваченных землях. На племена была наложена приличная дань, а над побережьем Эгейского моря установлен контроль.
Филипп возвратился в Пеллу с лавровым венком на голове. Вся Македония славила победителей. Матери целовали вернувшихся с триумфом повзрослевших сыновей, жёны обнимали мужей, но гордая царица Олимпиада общее веселье не разделяла, потому что, помимо прочих трофеев, страстный супруг привёз из Фракии прельстившую его Меду. Молодая женщина стала шестой женой царя — и Олимпиада, пятая, пребывала в бешенстве. Мало ей было этих наложников и наложниц, смазливых девчонок и сопливых мальчишек, которыми просто кишит дворец, — так ещё шестая официальная прибавилась! Олимпиаду успокаивало лишь то, что, если Меда родит сыновей, ни один из них не будет иметь права на македонский престол, какие бы желания в голову царя ни пришли бы: детей фракиянки, варварки македоняне не примут. Правда, Александр тоже был не чистокровным македонянином, а наполовину эпириотом, но Эпир был дружественным, более просвещённым и менее варварским государством, Олимпиада была царицей уже шестнадцать лет, да и Александра в народе любили (в отличие от матери, за которой тянулся шлейф недоброй славы колдуньи; поговаривали также, что и слабоумие Арридея, сына Филиппа от танцовщицы Филинны, было делом рук страстно любившей змей коварной эпириотки).