Страница 401 из 412
В этот момент оглушительно пророкотал раскат грома, и из эпицентра клубящегося мрака в острие калетты бриллианта-мегалита ударила мощнейшая молния, росчерк которой был необычайно толстым, словно ствол молодого дерева.
По граням алмаза зазмеились ветвистые разряды небесного электричества, отсветы которых заставили гигантский самоцвет заиграть хрустальными бликами. Они полностью скрыли поверхность алмаза, а затем переметнулись на его малые копии в руках статуй магов.
Смотровую площадку Снамум Плаэлэу будто волной девятого вала накрыло сплошной пеленой вспышек искристого белого пламени. В этот момент она напоминала гигантский столб, на вершине которого затанцевал огромный костёр из молний, образовав подобие колоссального факела.
Наблюдавшие это грозное зрелище эльфы восприняли его как зловещее знамение, ниспосланное им небесами знаком грядущих суровых испытаний.
***
С моря дул порывистый бриз, холодный и сырой. На небе бело-тенистым пушистым покрывалом, скрывая солнце, висела прерывчатая пелена густых пушистых облаков. Где-то там, за горизонтом, она прерывалась и на серо-свинцовую поверхность воды призрачными столпами изливались потоки золотистого солнечного света. Стайки белых полярных чаек, прилетевшие на зимовку на южное побережье Моря Айсбергов из вечной мерзлоты приполярных ледников крайнего севера, с жалобными криками носились в небе, маневрируя во встречных потоках воздуха. Седые холодные морские воды мерно накатывали на скрытые наледью прибрежные скалы, медленно, словно нехотя откатываясь, вздымаясь вверх пенистыми разрывами брызг. В пределах видимости в прибрежных водах дрейфовало несколько небольших айсбергов, напоминавших выглядывающие из воды одиночные моляры, будто гротескный символ свирепого оскала суровой северной зимы.
На пике высокой скалы, клином вдающейся в море, стояла одинокая девичья фигура.
Гибкий стан её, словно молодая берёзка, стройный и изящный, укрывало серое ситцевое платье до пят, невзрачное и бесформенное, которое могло бы сойти за нищенское рубище, если бы не имело чистый и опрятный вид. За спиной её спутанными прядями развевались подхватываемые порывами дующего с севера холодного ветра длинные медово-русые волосы. Из божественных бархатисто-голубых глаз, по щекам стекали ручьи горячих чистых слёз.
В руках она держала потрёпанный лист пергамента, убористым почерком испещрённый ветвистыми росчерками строк. Во многих местах чернила от попадания капель слёз поплыли, местами размыв руны до неузнаваемости. Но это не останавливало красавицу. Она прижимала к губам потрёпанный кусок пергамента, и что-то горячо шептала в порыве озарения великим счастьем, чистым, безмятежным и долгожданным.
- Спасибо… Спасибо тебе, Великая Мать Вентола, что откликнулась на мои молитвы. Я ждала этого… Так ждала! О, Эрегинд, милый мой Эрегинд!
Она долго ещё стояла там, на краю отвесной скалы, словно колеблющийся самоубийца, намеревающийся, но всё никак не решающий исполнить свой чёрный замысел. И она молилась, пламенно и горячо, прося свою богиню, чтобы её любимый живым и здоровым вернулся с войны, чтобы учёба и испытания не продлились излишне долго, и о даровании счастливого брака и многочисленного потомства.
Только когда утомлённое зимнее солнце коснулось западного горизонта, залив его алым золотом багряного сияния, Замфирель Спеллонт покинула это место. Проходящая инициацию в сан жрицы Вентолы юная эльфийка была без ума от счастья, дарованного письмом любимого с признанием взаимных чувств.
Теперь, когда её надежда и терпение были стократно вознаграждены, девушка ощущала небывалый подъём, мысли и чувства обострились до экстатической эйфории. Небо казалось пронзительно-бездонным, солнечный свет – ослепительно ярким и по-летнему тёплым, снег – белым, пушистым и ни капельки не холодным, даже ледяное дыхание зимнего северного моря ощущалось едва ли не нежным летним бризом.
С возвышенно-одухотворённым ликом, озарённым просветлением возвышенных чувств, дочь Урфитеи важно шествовала по заскорузлой корке снежного наста, оставляя цепочку следов, оставленных оттисками голых ступней.
Вдали виднелась величественная беломраморная цитадель Руллахт Синдуно – храм Вентолы, в стенах которого будущих жриц Матери Мудрости готовили к посвящению в сан.
***
Этой ночью мрак темноты был особенно чёрным и непроглядным, словно растопленная смола.
Император Ксаургаш Гроза Эльфов беспокойно ворочался на самом обыкновенном, совсем уж не императорском топчане в пустой мансарде башни особняка своего родового имения Гафлендавд. Никому не доверяя, он спал здесь, по соображениям безопасности предпочитая обыкновенный чердак покоям со всеми удобствами.
Владыка Малкората вернулся в родной фольварк в надежде переждать сгущающиеся над его головой тучи заговора, которые буквально ощущал нутром, словно дикий зверь погоню. Только здесь он вновь мог стать самим собой, вернуться к истоку собственной самости, чтобы найти ответ на проклятые вопросы вопросы бытия.
Стоит ли сражаться до конца или покончить с собой, как Грогграк Медвежий Хват, чтобы уступить дорогу лучшему преемнику, истинному берсерку, способному в рукопашной схватке одолеть вепря?
Это место было для него особенным. Когда-то в детстве низкорослый, болезненный и слабосильный младший сын гундарга Ламозироша Рваное Ухо, прятался здесь от бесконечных издевательств и унижений остальных братьев, у каждого из которых была ещё личная свита дружков-лизоблюдов. И часто, горько обливаясь слезами и по-звериному зализывая раны, меланхолично обозревал окрестные дали или просто любоваться звёздами, строя планы жестокой мести.
Так и рос этот нелюбимый сын, затравленным волчонком, злым, как демон огненной преисподней, а также подлым и коварным, как гадюка. Понимая, что силе можно противопоставить только силу, чтобы быть на одном уровне с хозяевами жизни, маленький честолюбец, лишённой присущей настоящим серокожим берсеркам свирепой мощи, много и упорно тренировался, привыкнув поначалу к издёвкам и насмешкам. Но это было своего рода тактическое отступление, чтобы заманить противника в ловушку.