Страница 274 из 412
Радость как рукой сняло. В голове навозными жуками закопошились жуткие мысли, одна хуже другой.
- «Что всё это значит? Где они?»
Выбежав на улицу в поисках отца, к которому накопилось слишком много вопросов, он вновь никого не нашёл.
Юноша даже дал себе лёгкую пощёчину, не понимая, явь ли это, или страшный сон. Словно вот-вот начнётся один из тех кошмаров, после которых ты ничего не помнишь, но просыпаешься в холодном поту.
- «Наверное, он пошёл к своим коровам».
На скотном дворе никого. В сарае сыроварни стоял удушающий запах, прогорклый и кислый – верный признак упадка семейного промысла. В мастерскую и инвентарную кладовую он не пошёл – очевидно, что матери и сестры нет дома.
- «И к каким демонам занесло старика?»
От беспокойства внутренности свело судорогой. К счастью, в закутке памяти зажглась искра тепла, восстав лучиком света в океане беспросветного мрака.
- «Хоть ты никуда не делся».
Юноша вздохнул с облегчением и направился к старому дубу, ставшему для него стражем памяти безвестно канувшей в лету поры.
Крона могучего исполина светилась голыми ветвями. Последний раз Эрегинд видел старого друга в пышном наряде из густой листвы, в которой щебечут птицы, и шумит ветер.
- «Мой дорогой, мой верный Нуисто».
Эльф обнял дерево, закрыл глаза и ушёл в себя, «отключив» мысли и чувства. Подсознательно ощутив свою ауру, он попытался «прикоснуться» к ауре Нуисто.
Поначалу Эрегинд словно шёл наощупь в тёмной комнате, затем плыл сквозь болото, а в конце восходил на высокую гору к обитающему на его пике альву.
Эрегинд понимал, что Нуисто спит и его не следует тревожить, но желание пообщаться ещё с кем-то, кроме отца, пересилило сомнения.
Наконец-то почувствовав душу дуба, эльф «воззвал» к ней, умоляя «отозваться». Ждать ответа пришлось долго, а когда он пришёл, оказался не тем, на который он надеялся.
Сознание заполнили тьма и угроза, сквозь которые проступило испытываемое духом дуба сильное удивление, быстро перешедшее в панический ужас.
Нуисто не узнавал его! Почему? Этого не может быть!
- «Нуисто, это я, Эрегинд. Неужели ты не узнаёшь меня? Пожалуйста, отзовись!»
Душа страдальца в отчаянии воззвала вновь – на этот раз ответ пришёл сразу, с чётким недвусмысленным посланием:
- УБИРАЙСЯ!
- Нет, Нуисто, это же я!!!
Эрегинд понял в этот момент, что Нуисто по неясной причине принимает его за кого-то другого.
- НЕ-Е-Е-Е-ЕТ!
- Убирайся, проклятое порождение Тьмы! Я не буду разговаривать с тобой, кем бы ты ни был!
Эрегинд пришёл в себя, лёжа навзничь на снегу.
Как Нуисто мог его не узнать? И за кого вообще принял?
Поднявшись, несчастный юноша направился к воротам. Оставался ещё один старый друг, которого он очень хотел повидать.
Двадцать лет назад Бафлорт испытал настоящее нашествие волков. Бестии безмерно размножились, охотничьих угодий на всех не хватало. Обезумев от голода, они терроризировали окрестные чащи, не гнушаясь набегами на поселения перворожденных, которые немедленно во всеоружии приняли вызов.
Призвав на помощь товарищей из Вейдлима, бафлортцы устроили великую облаву. Расправа над зверьём была дикой и ужасной. Недаром такая охота, прозванная «эльфийской», или «дикой», была знаменита во всём Мироздании, будучи вторым после ювелирной стрельбы феноменом, которым славились перворожденные.
Эрегинд с друзьями тоже участвовал в загоне, их задачей было спугивать волков, направляя на рогатины и стрелы засевших в засаде опытных волкогонов.
Именно тогда неразлучная троица случайно наткнулась на разорённую барсучью нору, где обнаружили погибший выводок детёнышей, один из которых чудом выжил.
Эрегинд оставил его себе, сделав своим питомцем, к которому привязался всем сердцем.
Юноша окрестил зверька Таоем – так его эльфийский слух воспроизводил его фыркающее ворчание - «таой-таой-таой». На протяжении последних лет Таой де-факто стал четвёртым участником «подростковой банды» Эрегинда и его друзей, нередко сопровождая их на охоте и в бесконечных странствиях по отдалённым чащобам.
Несмотря на все старания эльфа, Таой хоть и стал ручным, но не домашним. Он наотрез отказался жить в поместье, хоть Эрегинд выкопал ему нору под забором (за что был нещадно бит отцом) и кормил, как на убой. Но зверь есть зверь, против природы не попрёшь. Полосатый приятель предпочёл жить в лесу, вырыв нору в муравейнике, покинутом по неизвестной причине прежними хозяевами.
Элдануол-младший больше не утруждал себя поисками отца, на которого совершенно по-детски затаил обиду, будто незаслуженно отхватив оплеуху ни за что, просто попав под горячую руку, а потому вышел в лес и спешно зашагал вверх по течению ручья.
Барсук обитал недалеко, но пробираться туда предстояло сквозь чащу, непроходимо заваленную валежником. Можно было пойти в обход, но тогда путь делал крюк, увеличиваясь вдвое.
Тупая ноющая боль грузом страшного предчувствия сдавила грудь в области сердца. Из-за этого былое очарование родных мест поблёкло, словно прихватившись пыльной паутиной.
Деревья почтительно расступались перед ним, заманивая всё дальше и дальше, чтобы потом не выпустить обратно. Многократно разветвлённые стволы вязов напоминали жертв пыток, скорчившихся на дыбе в предсмертной агонии, разлапистые, укутанных в снежные шубы сосны и ели – ряды почётного караула в белых шубах в тронном зале.
Вскоре он оказался на малоприметной звериной тропе, ведущей прямиком в дебри валежника. Прорываясь сквозь них, Эрегинд ругался, как пьяный кобольд.
И вот перед ним, та самая старая покосившаяся сосна на пригорке, в покинутом муравейнике у оголённых корней которой и обосновался его ненаглядный питомец.
Хотя зверёк мог быть где угодно, эльф был абсолютно уверен, что сейчас встретится с ним. Барсук издаст торжествующий визг – и кинется ему на руки. Эрегинд уже предвкушал, как будет кататься по снегу со своим любимцем и беззаботно смеяться.