Страница 273 из 412
Светящиеся безумием глаза с расширенными до половины радиуса зрачками оказывали гипнотическое воздействие, завораживая юношу.
- А знаешь, кто ещё родился в Беззвёздную Ночь сезона затмений, когда Кровавый Жнец взошёл в созвездии Мантикоры?
Щемящее чувство тревоги огромной глыбой льда сдавило грудь.
- Сам. Вестник. Затмения.
Знахарка произнесла каждое слово раздельно, на выдохе, испытывая настоящую тяготу и, казалось, преодолевая острую боль. Женщина выглядела одержимой.
Кто-то резко схватил Эрегинда и оттащил назад, отчего юноша очнулся, непонимающе переводя взгляд с разъярённого отца на госпожу Даанталу.
- Уберись прочь от моего мальчика, ты, змеиная дочь! Это ты своим колдовством навлекла проклятие на наш манор! Лживая грязная потаскуха!
Ответом на тяжкие оскорбления стал громкий злорадный смех.
- Не храбрись, Лорти, ты уже сам одной ногой в могиле! Недолго тебе осталось, сын Альгларона. Но конец твой будет славным. Ты примешь подобающую настоящему воину смерть героя на поле боя и твой сын будет рядом. Он сомкнёт твои веки, когда ты отдашь альвам душу.
- Поганая ведьма, убирайся в Бездну, где тебе и место! Эрги, берём еду и идём за тот дальний стол подальше от этой демоницы!
Аппетит после ссоры как ветром сдуло, но отказ от священной для каждого светлого эльфа традиции был немыслимым. Прожевав кое-как пресно-горькую слойку с рябиновым повидлом и запив её горько-пряным, едким до слёз глинтвейном, отец и сын поспешно покинули шатёр.
Далее шли молча. Эрегинд нутром чуял раздиравший Маглортиана гнев, клокотавший кипятком в его душе.
Несмотря на все тягости и горести, юноша не мог не радоваться возвращению в родные пенаты. Вид «домиков-свечек» с остроконечной крышей в окружении зимних садов, палисадов и беседок-ротонд, наполнял его сердце сладкой болью, которая развеивала мрак тоски и скорби.
Невозможно описать чувства страдальца, когда за дальней окраиной манора они вышли к ручью у вязовой рощи, за которым обреталось его родовое гнездо.
В душе словно распустились первые весенние цветы.
Вот он, мой дом, милый родной дом!
Забыв обо всём на свете, Элдануол-младший стремглав рванул вперёд.
- «Мама, сестричка, как же я соскучился»!
Журчанье воды в ручье, не замерзающем даже в лютые морозы, казалось музыкой сладкоголосой арфы.
Он летел, летел на крыльях ностальгии навстречу гавани былого счастья.
***
Родовое поместье Элдануолов стояло посреди вязовой рощи, отдельным хутором на отшибе манора. Творение Маглортиана служило идеальной иллюстрацией сентенции «мой дом – моя крепость»: трёхэтажный сруб, окружённый частоколом из заострённых брёвен.
Вернувшись в своё время после увольнения из армии, Маглортиан не пожелал жить в привычном любому бафлортцу коттедже-«карандаше» с небольшим клочком земли, пригодным только для устройства цветника и беседки, теснившемся на лесной опушке в окружении таких же.
Обладая сильной волей, неисчерпаемым трудолюбием и кое-какими навыками плотницких работ, а также помощью товарищей-фронтовиков и неравнодушных односельчан, Элдануол-старший всего-лишь за год обустроил отличную усадьбу с трёхэтажным особняком и хозяйственными постройками.
Энергия и твёрдость духа Маглортиана произвели неизгладимое впечатление на Ллайсаниэль Маруванд, дочь жрицы Вентолы, не унаследовавшей священной силы, отчего ненавидимой и презираемой родной матерью. Красивой и статной незамужней женщине в расцвете сил не потребовалось много времени, чтобы приворожить сурового воина. Её даже не смутила разница в возрасте в девяносто шесть лет, хотя даже эльфы считают такие союзы нежелательными.
Супруги были довольны друг другом, но ожидание детей продлилось более двух веков. Появление на свет сначала дочери Монфиэсты, а затем сына Эрегинда, было воспринято ими как благословение и великая милость альвов.
Действительно, когда Ллайсаниэль родила первого ребёнка в триста сорок два года, Маглортиану исполнилось четыреста сорок шесть. Старожилы на многие лиги окрест дивились такому чуду, ведь только в легендах упоминалось чудесное рождение наследников в пятивековом возрасте, да и то речь шла о легендарных жрицах Вентолы, прославленных великими деяниями во имя веры.
***
Врата гостеприимно распахнуты. Эрегинд бежит, не чувствуя земли под ногами. Родной двор встречает скитальца всегдашним ароматом прелого навоза, к которому обычно примешивались запахи сена и цветов.
Он стремглав летит по двору к двери дома, спотыкается на заледеневшей дорожке, для противодействия скольжению посыпанной гравием, добегает до ступеней, бежит наверх, оказывается на террасе веранды, вновь поскальзывается, лишь чудом удержавшись на ногах.
Впереди дверь из лакированного ясеня, украшенная резным барельефом феникса с расправленными крыльями - портал во вселенную гармонии, мира, счастья и покоя.
- МАМА! МОНФИ! Я ДО-ОМА-А-А!
Пребывающий в безумной эйфории юный эльф метеором врывается в тёмные сени.
Никого. В ответ – громогласная тишина.
Он бежит на кухню, затем в столовую, спускается в кладовую – пусто. В эти мгновения он ощущает себя четырёхлетним несмышлёнышем, бегущим к мамочке, чтобы поделиться радостью от первой охотничьей добычи – тогда, давным-давно, это был самец белки, которого он подстрелил сделанным отцом самострелом.
Бег по лестнице на второй этаж. Комната Монфи пуста. На третьем - родительские покои, всегдашняя terra incognita для неугомонного непоседы, но лишь в теории. На практике даже порка не помогала отучить «рыжика-пыжика», как ласково величала младшего братца Монфиэста, бегать на чердак, где сквозь маленькое окошко вечерами напролёт любоваться звёздами.
- Мама…
Комната матери благоухает ароматами роз и фиалок, но и здесь никого нет.