В условиях невесомости

А у него самого есть внутри штрих коды?

Он прижимается ртом к чужому рту — это он тоже знает — сминает губы, цепляет чужой нос своим. Кислый запах из его собственного рта ударяет ему в нос. Губы покалывает, под кожей вдруг оказывается пластик — прохладный и гладкий.

От неожиданности он разжимает руки. Его хватают за горло и поднимают выше — он чувствует под ногами безжалостную, чёрную пустоту.

Больше ничего нет. Он в открытом космосе, звезды — нарисованные. Между звезд — надпись: «папа, мама, я» — кривым неумелым почерком. У нарисованных звезд нарисованный свет.

Он делает глубокий вдох и прекращает дышать.

***

Он парил.

Звон – вот что он услышал первым. Надсадный, монотонный. И глухое бормотание, которое еле-еле складывалось в слова:

— …моему, он очнулся. Это не паника! Никто не паникует! Ладно. Ладно. Сколько? Ладно. Конец связи.

— Тебя вырвало, — сказал Гэвин громче.

— Ммггр, — ответил Хэнк.

Разлепить веки было так же тяжело, как снова привыкать к гравитации на Земле. Привычка просто отпускать вещи и позволять им парить вокруг тебя, за короткие отпуска стоила ему, наверное, десятка чашек. В конце концов, он сдался и купил металлическую. Хипстерскую. Хипстеры кончились два десятилетия назад, да и ладно.

По крайней мере, вытирая разлитый кофе с пола, ему больше не приходилось выбирать из него осколки.

Сейчас он был не на Земле.

Он же был не на Земле?

— Знаешь, что делает рвота при низкой гравитации?

Хэнк повернулся на бок. Голова сжималась вовнутрь. Гэвин парил напротив его койки, спиной опираясь о стену, еще более заросший, чем обычно.

Интересно, сколько Хэнк спал? И что было во сне, а что — нет. Сейчас трудно было различить. Ему нужно пару минут, чтобы устаканить. Он на станции. Не на Земле.

— Нам пришлось её собирать, вот этими руками.

— Где…

Он хотел спросить, где Коул, но память возвращалась быстро. Он уже прекрасно знал, где Коул, ещё не успевая закончить предложение. Он там же, где и был последние три года.

Пересохшее горло и язык, которым до этого как будто старательно натирали наждачку, не помогало. Во рту было кисло. Рот. Дурацкое лицо. Так.

Он проговорил еле-еле, сражаясь с заплетающимся языком:

— Меня как будто чем-то накачали.

— «Безопасные для человека излучения», они такие, — сказал Гэвин с такой интонацией, что Хэнк против воли фыркнул.

— Что было?

— Ты взбесился, прямо посреди всей этой хуйни, с торчащими из стен, ну знаешь, такими, штуками.

Хэнк кивнул.

«Взбесился». Ему не нравилось это слово, от этого слова несло отцом.

— Пластиковый парень по связи пересказал в двух словах, что происходит, сказал, чтоб мы не спускались, потому что — ну очевидно почему, да? Нас бы, скорее всего, тоже зацепило — потому что безопасное для людей излучение, как оказалось, соседствовали с небезопасным для людей излучением. Ну и ты… — Гэвин замялся, — говорил вещи, в микрофон. Так что было понятно, что он не врёт и все плохо, по крайней мере, про то, что ты взбесился.

Опять «взбесился». Интересно, Коннор тоже именно так сказал?

— Ну и он тебя вытащил. Ты, короче, отбивался, но он дотолкал тебя к секторам во втором блоке, там ты уже перестал отвечать — и он сказал, что ты вырубился.

Хэнк посмотрел на себя сверху вниз — руки были на месте. Ну, что же, с этим Коннор явно справился лучше него.

Хэнк прочистил горло.

— А ебаная проводка?

— Он сам починил.

Одной рукой, значит, справился, робот-неудачник, который не умеет распознавать излучения.

— И мы не развалились?

Гэвин пожал плечами, и у Хэнка к горлу опять подкатила тошнота.

— Пока нет. — Гэвин замолчал. — Мы полетим через два часа. Тина улаживает дела с Землёй. Я сказал ей, что ты…

Он махнул рукой, Хэнка снова замутило.

Не надо так делать.

-… в сознании.

— Ага.

— Наш пластиковый друг проверяет шаттлы. Хотя я бы ему такую работу не доверил.

— А ты что делаешь?

— Контролирую, чтобы ты не подавился рвотой во сне. Очевидно же.

Хэнку хотелось сказать, что для такой работы лучше подошёл бы Коннор — он же считывает жизненные показания команды, но он не сказал. Он сощурился, улыбнулся и спросил:

— Слушал, как я дышу во сне, а?

Гэвин замер с по-детски удивленным лицом. Потом дернулся и выпятил грудь — его лицо пошло пятнами. Это не было красиво и не было привлекательно, но он был какой-то совершенно беспомощный и искренний эти пару секунд, даже если это продлилось только пару секунд.

Он так легко краснеет, почему Хэнк так редко этим пользовался?

— Я сегодня убирал за тобой рвоту, старик, иди нахуй.

Дверей на станции все ещё не было.

***

«У тебя час, чтобы привести себя в порядок, потом выдвигаемся» — бурчал Гэвин в наушниках, — конец связи».

Гэвин отключился, Хэнк остался. И, что важнее, остался Коул.

Хэнк не расклеился в одну секунду. Он не торопился, у него был час, у него было время. Он пару минут раздумывал, не связаться ли с Тиной, не узнать ли, как она справляется — но остался сидеть, катая планку наушников между пальцами.

Это был чертовски комплексный приход.

Его давно не выбивало из колеи так сильно, давно не сносило его оборонительные стены с такой равнодушной лёгкостью, но и воздействию мало изученного чудо-излучения он раньше особенно не подвергался.

Хэнк видел лицо Коула, так чётко.

Оно хранится где-то у него в голове, значит? Даже если он не всегда может мысленно его представить, связать все отдельные черты Коула в одно лицо. Где-то там оно есть?

Может быть?

Мир мутнел, но Хэнк сморгнул и сделал вдох, еще один, еще. Он думал об этой кривой искаженной реальности, которую увидел, и теперь его снова тошнило.

Они вряд ли станут забегать друг другу на дружеское пиво, когда это все кончится, так? Ну да и ничего страшного. У этих людей, которые ему преимущественно нравились, не было особых причин зависать с ним во внеурочное время.

Если бы они могли остаться здесь вчетвером — впятером, если считать Сумо. Не навсегда остаться, но так, по работе. На время.

Его, наверное, слышно на другом конце станции — он подумал отстраненно, размазывая слёзы по лицу — они отделялись от его глаз, от его щёк дрожащими пузырями, и он не мог не спрашивать себя: они так и останутся здесь? Потому что он не станет ловить и глотать собственные слёзы просто чтобы сделать вид, что их тут никогда не было.

Он хотел кричать, но больше не мог, его сдули, как шарик.

— Это неподходящее время? — спросил голос.

Пауза. Сердце у Хэнка провалилось в желудок.

— Я собираюсь извиниться.

Хэнк не услышал, как отходит переборка. Может, его действительно было слышно на другом конце станции.

— Ну заходи, раз пришёл.

Он шумно втянул носом воздух и вытер лицо, как смог. Ладонью, локтем. Чуть выпрямился, откинул голову назад, поднял на него глаза.

Ну смотри, раз пришёл.

Коннор вплыл вовнутрь и удержался за поручень под потолком. Переборка с лёгким шорохом стала на место.

— Что, — спросил Хэнк, — не только у тебя в голове тонкая настройка?

Коннор поморщился, не отпуская руки. На это оказалось так приятно смотреть, что Хэнк улыбнулся.

Настоящая трагедия. Что, не могли пристроить его дома, на Земле, к какому-нибудь богатому инвалиду? Обязательно нужно было швырять его в космос? Да что он такого натворил?

— Что ты такого натворил? — спросил Хэнк. Он чувствовал себя слабым, слова в нем не держались.

— Я еще не извинился.

— Успеешь, — он чуть не сказал «я никуда не ухожу», конечно, он не уходит. Они улетают через два часа — уже, наверное, даже меньше.

Коннор смотрел, Хэнк сейчас был не в состоянии дешифровать его выражение. Он просто спросил:

— Ну, что ты сделал? — получилось тише, чем он собирался.

Коннор ответил ему в тон, негромко:

— Я вам уже говорил, я оказался недостаточно продуктивен.