В условиях невесомости

Хэнк и хотел бы вычертить ровный прямоугольник, через который они бы пролезли внутрь, но получилась только какая-то кривая «о». Но, в общем, сойдёт и так, главное, что проход.

Нужно только было вдавить эту «о» поглубже.

— Я первый, — сказал Хэнк, заглядывая в тёмный коридор впереди.

***

Они ползли, они цеплялись за обломанную лесенку, они спустились на самое дно и теперь поднимались выше, но другим путём.

— Долго ещё?

— Два, — Коннор коротко моргнул, — три поворота вправо, вверх, дальше — упремся в щиток. Я предполагаю, больше двадцати минут это занять не должно. Нам нужно срезать замок с одной двери по дороге.

— А потом? — Хэнку в лицо лезла пыль. Пыль, надо же.

— Потом вы будете слушать, что я буду вам говорить, — Хэнк против воли улыбнулся, Коннор вёл дальше: — И переключать кнопки на щитке, когда и как я скажу. Нужно будет перев…

— Я смотрю, ты предвкушаешь — нравится помыкать тупыми человеками?

— Вы опять меня перебили.

— Ну прости.

— Я нахожу это утомительным.

— Я же говорю: ну прости.

— Помыкать людьми я нахожу утомительным.

А. Так, значит.

Коннор звучал так вопиюще неискренне, что Хэнк был не в состоянии удержать улыбку, у него скоро лицо заболит столько улыбаться:

— Ты ещё даже не попробовал толком.

— Да, — Коннор сделал короткую паузу, — не попробовал.

Хэнку снова хотелось смеяться.

Это все было неплохо. Лучше, чем могло бы быть. Кто бы мог подумать, что ему снова будет легко разговаривать с другим живым существом — ладно, пусть не целиком и полностью живым, не важно.

Жаль, что они не могут остаться тут вдвоем.

Хэнк остановился и зацепился за эту мысль. Прогнал её в голове, снова и снова, не совсем понимая, как он тут оказался. Как она тут оказалась.

Но это было бы неплохо, так?

— Эй, Коннор.

Станцию встряхнуло.

Пиздец, тут высоко — вдруг подумал Хэнк. Странно. Он как-то не замечал раньше.

Коннор смотрел, нахмурившись:

— Что-то не так, Хэнк?

Ну да, мы спустились черти куда черти зачем, а теперь…

— Хэнк.

— Да что?

Коннор опустил глаза, и Хэнк проследил за его взглядом — его собственная ладонь сжимала конноров воротник и, судя по всему, держала крепко.

А.

— Не знаю, что это на меня… — пробормотал Хэнк. Он убрал руки.

Сейчас не это было важно, сейчас важно было найти чертов щиток.

Хэнк нахмурился и отвернулся.

Самым странным, конечно, было снова чувствовать знакомую, земную гравитацию. Интересно, это ошибка в системах — или все из-за того, что станцию повредило? Странно было снова чувствовать себя тяжелым, тянуться вниз, смотреть, как вниз тянет Коннора.

Очень странно.

Коннора тянуло вниз, как пластиковую куклу, быстрее, чем его самого — это вообще физически возможно?

Хэнк поправил пальцами микрофон и сказал таким плоским голосом, как будто привычно огрызнулся на не особенно агрессивный подъеб:

— Здесь высокий уровень гравитации.

В наушниках закричали.

— Грави… Гравитации? Каким блядским образом на станции может быть высокий уровень гравитации?! Высокий по сравнению с чем?! — звук дребезжал и дергался. Гэвин всё-таки слишком нервный для такой работы.

Коннора тянуло вниз. Это было похоже на откат камеры — он уезжал, дальше, дальше. И он не сможет зацепиться, у него только одна рука — подумал Хэнк. Он упадёт. Ему не нужен воздух, но он останется там, они его не достанут.

— Хэнк, — сказала в наушниках Тина.

Каким блядским образом его может тянуть туда, там что, гигантский магнит?! Какого хуя?! Коннор все-таки пластиковый, или металлический?

— Хэнк, отпускайте, ничего не случится.

Ткань комбеза трещала. Хэнк держал его за грудки. Когда капля с виска, прочеркивая длинную, ровную линию, стекла вниз и капнула с кончика его носа, Хэнк перебрал пальцами. Не разжал их — только чуть-чуть расслабил, чтобы вцепиться сильнее.

Ты ж такой суперсильный, что ж тебя тянет вниз, скажи мне?

— Со мной ничего не случится, мистер Андерсон.

Хэнк дышал так тяжело, что ему казалось, что у него сейчас остановится сердце. Он не совсем фиксировал, что Тина говорит ему в наушниках. Она его зовёт? Он её зовёт? Кто его зовёт?

Чертов робот положил ладонь поверх его кулаков:

— Вы можете отпустить, Хэнк. Все будет нормально.

Не будет. Ничего никогда не будет нормально.

— Хэнк!

Здесь так высоко. Он и забыл, как тут временами бывает высоко. Его стремянка, наверное, в гараже. Нужно сходить за ней — нет, не надо, эта лестница тоже ничего. Слегка шатается, но выдержит.

Выходные не такие уж длинные, нужно не задерживаться. Солнце, конечно, высоко… Он поднял голову, прикрывая глаза ладонью — да, солнце: яркое, голубое, все в облачках, с кислотной кромкой.

Красивое.

Он, правда, что-то не мог вспомнить, но это, скорее всего, была мелочь. Она засела у него в затылке, но так-то вряд ли имела значение.

Что-то было не так. Нет, все было не так, он просто не мог вспомнить, что именно на этот раз.

Он все ещё падает.

Коннор хватает его за воротник — точно, потому что Хэнк хотел вмазать Гэвину, да, потому что Гэвин может упасть.

Так высоко, Гэвин может упасть.

Никаких ему тогда своих кораблей, никакой миссии на Юпитер, никаких настоящих астронавтских вещей, только асфальт.

Асфальт.

Ты лежишь на асфальте, щекой кверху, и из уха красивой ровной полосой стекает кровь. Декоративно почти. Плещет, как ручеек, потом успокаивается, редеет. Если не смотреть выше, на твою голову — это даже красиво.

Хэнка скручивает — он смотрит.

Рука у него на воротнике дергается, тянет, крутит. Да, это Коннор. Коннор, не Гэвин — Гэвин на асфальте — Коннор дергает его на себя. Коннор выкручивает его, выворачивает наизнанку. Это похоже на самый худший отходняк, который у него когда-либо был. Так чувствуют себя маги, когда аппарируют? Он всегда хотел знать.

Это похоже на его сраный мальчишник. Господи, они выпили тогда так много, в туалет была очередь. Кончились стаканчики, парня вырвало в цветочный горшок.

Это его вырвало в цветочный горшок?

Или это было после выпускного в академии? Он пил, много — это было когда?

Его голову отбрасывает назад, щека печет. Да, Коннор. Восстание машин. Похоже, что паранойя луддитов оказалась не зря. Все было не зря, хорошего вам дня. Все было.

О н все ещё падает.

Хэнк должен не разжимать рук, потому что Коул упадёт.

У него нет руки, он упадёт.

Он слишком сильно наклоняется, он упадёт.

Он слишком маленький, он не удержится, он упадёт.

Хэнка трясет, пот с него катится градинами. Во рту кислый привкус рвоты. «Безопасное для людей излучение, мать его!» — кричит Коул взрослым, женским голосом. Коул падает — падает, как в закольцованной гифке. Почему он падает, Хэнк же держит его? Он же там, он же успел.

Он же…

Он смотрит сверху вниз. Внизу, у крыльца, асфальтированная дорожка объединяет между собой два зеленых прямоугольника газона, один — побольше, другой — поменьше. Коул лежит по центру, как собака, прилегшая отдохнуть прямо посреди дорожки. У Хэнка не стопроцентное зрение, но ему сверху видно отчетливо, как кровь вытекает у Коула из уха, так отчетливо, как будто стоит рядом с ним, на дорожке.

Он стоит рядом с ним, на дорожке, спиной к солнцу, его тень лежит поверх Коула — и Коул такой маленький, что помещается в ней весь.

Но он же успел. Он же держал. Он же все еще держит. Он слышит, как ткань трещит. Он держит.

Вспышка отталкивает его назад — из двора, из солнечного дня, от Коула. Он тянется руками, но не может схватить, уцепиться, нащупать опору. Голова орет от паники — он падает. Его выносит волной, вытягивает за собой течением, затягивает, крутит, он задыхается.

Его дергают на себя — глаза кое-как фиксируют лицо впереди, так оно близко. Оно знакомое. Ему нравится это лицо, оно дурацкое. Хэнк знает про швы у него внутри, про штрих коды.