Страница 16 из 122
— Где ты была? Я тебя в Зале искал, но ты коварно обставила нас с Ягуном и куда-то запропастилась.
— Ой, блин, извини, Ванька! Я пришла… — тут Таня запнулась. Она совсем не уверена была, что стоит радовать любимого Маечника новостью о том, что Бейбарсов вернул некромагам силу. Но и врать Ваньке Тане тоже не хотелось, поэтому она осторожно добавила. — Но потом вспомнила, что мне надо срочно кое-куда наведаться.
— Куда это? — простодушно удивился Маечник, и Таня сгоряча мысленно обозвала его валенком (за что немедленно и не менее мысленно извинилась). Теперь без вранья уже выкрутиться было нельзя, и Таня выпалила первое, что пришло в голову. «Поверил, кажется», — удрученно подумала она, глядя, как ласково и искренне улыбается Ванька. Ей было совестно за такой, уже третий за последние полчаса, мелкий и нечестный обман, но сказать правду прямо сейчас было не лучшим вариантом. Как любил говорить Ягун, она бы в данном контексте не прозвучала. Да и праздничное настроение бы изрядно подпортила.
— Ладно, — тем временем деловито произнёс Ванька. — Пойдём к остальным, а то нас Ягун со всем честным народом уже по всему Тибидохсу с факелами, небось, ищут. Этот ушастый хитрец обещал какой-то сюрприз, — с этими словами Валялькин взял молча страждущую от мук совести Таню за руку, и они без дальнейших проволочек отправились в Зал Двух Стихий.
Остаток вечера прошёл бурно и весело. Когда половина их бывших учителей вместе с большей частью лишнего народа во втором часу ночи наконец ушли спать, за преподавательским столом остались только о чём-то горячо спорящий с Готфридом Бульонским Тарарах (поскольку оба были хмельны, как Мамзелькина во время рабочего перерыва, спор обещал быть долгим) и Зубодериха, с азартом раскладывающая пасьянс на гадальных картах с поручиком Ржевским и малюткой Клоппиком. Вот тогда-то и началась настоящая гулянка!
Обещанным артефактом-пересмешником оказалось не что иное, как любимая серебряная ложка на цепочке профессора Клоппа, который, ещё до своего радикального омоложения, берёг её как зеницу ока, и которую после конфисковал у малютки Клоппика строгий Тибидохский завуч во время попытки обменять её на секиру Пельменника. Как выяснилось, ложка умела вызывать легко рассеивающиеся, но от этого не менее реальные галлюцинации. Так что бывшие Тибидохские выпускники следующие полтора часа с воплями удирали от несуществующих гарпий, драконов и мертвяков и успели перевернуть три стола, побывать в джунглях, на дне Атлантического океана (при этом Гуня Гломов заявил, что туда он может попасть и без помощи ложек, вилок и прочих суповых принадлежностей, а так же охотно доставит туда прямо сейчас любого желающего совершенно бесплатно), и один раз даже, в самом прямом смысле, в гробу в белых тапочках.
У обнаружившей себя в таком прискорбном положении Лизы Зализиной случилась истерика. После этого все решили, что глюков на сегодня, пожалуй, хватит, и отправились на крышу Большой Башни, куда предусмотрительно был телепортирован Ягуном один из уцелевших праздничных столов с шоколадной скатертью и ящик красного вина. Выпить вино заставили всех без исключения, причём по нескольку раз. Для Тани (и, как оказалось в последствии, не для неё одной) напиток оказался чересчур крепким, и уже после третьей обошедшей по кругу деревянной чаши у бывших учеников окончательно сорвало крышу — да так, что они потом сами удивлялись, как умудрились не сорвать крышу самой Большой Башне.
Что было дальше, Таня запомнила плохо. Смутно припоминалось только, что она, кажется, полезла в своём достаточно коротком облегающем платье на притащенный из спальни контрабас и вместе с Ягуном, Гробыней, Жорой Жикиным и Шито-Крыто порывалась лететь в Магфорд спасать «Гурочку Пуппочку» от Джейн Петушкофф и тёть-садисток. Но в последний момент Гуня вцепился в юбку Гробыни и отказался пускать жену за трубу пылесоса в нетрезвом состоянии.
Это было зря. Пьяная Склепова закатила такой скандал, который ей трезвой в жизни бы не приснился, и полёт пришлось экстренно отложить ввиду сглаза всех полётных инструментов в радиусе пяти километров от них.
Когда в начале шестого утра народ начал расходиться, а кое-кто и расползаться, на улице уже рассвело. Гуне, как самому закалённому — с детства — к алкоголю, пришлось нести на своих надёжных мужских плечах плохо координирующую движения, но чрезмерно гиперактивную Таню и вяло икающую Гробыню, которая уже умудрилась каким-то неизвестным доселе магической науке образом уронить с крыши в ров заговорённую от потерь туфлю, и теперь, свисая с плеча своего супруга, беззаботно размахивала другой в руках, рискуя заехать Тане каблуком в глаз.
Когда подруг разнесли по кроватям, Таня мешком свалилась на подушки. Голова к тому моменту не соображала, а язык не шевелился вообще. Гробыня что-то промычала и, на прощание запустив в своего горячо любимого мужа, уже покидающего комнату, всё той же туфлей, которой, наконец, нашлось достойное применение, захрапела как мамонт в Ледниковый период. Единственной осознанной мыслью Тани перед тем, как она, несмотря на кошмарное головокружение, отключилась, была клятвенная присяга самой себе в том, что она больше никогда в жизни, ни за что не подойдёт к спиртным напиткам ближе, чем на десять метров.
====== Глава 4. Апокалипсис в рукаве ======
Я непонятно одеваюсь
И очень медленно хожу
И очень страшно улыбаюсь
И дикий ужас навожу
И взглядом обладаю странным
И очень тихо говорю
А дома странные бутылки
Держу я не для красоты
И в волосах моих опилки
Сухие листья и цветы
И чтобы я тебя не съела
Смотреть боишься мне в глаза…
Таких принцесс в старинных пьесах
В конце сжигали на кострах.
(с) Анна Фелинская
— Это похоже на Конец Света.
— Опять?!
(c) Диалог Жоры Жикина и Гуни Гломова, продлившийся ровно одиннадцать секунд. Гуня расстроился, Жикин отлетел на метр, ударившись ухом о спинку кресла, и оба грустно замолчали.
Проснулась Таня поздним утром: около трёх часов дня. Голова болела так, как будто там решили организовать танцпол Тибидохские богатыри-вышибалы, а в зеркало, впервые за последние несколько недель, было действительно страшно глянуть даже не особо привередливой к внешнему виду внучке Феофила. Гробыня, почивавшая на соседней кровати-гробу в позе практикующегося Будды (голова — на Восток, левая верхняя конечность — на Юг, правая верхняя конечность на Север и обе нижние строго на Запад под углом в девяносто градусов от общего положения тела), самым натуральным образом храпела.
М-да… У мадам Склепофф сегодня был тот ещё видок. Таня, созерцая художественно размазанные по всему лицу остатки косметики Гробыни, смутно начинала подозревать, что сама она едва ли выглядит лучше. Но подойти к зеркалу ей так и не дали: раздался осторожный стук в дверь, и ведьма, наслаждаясь всевозможными прелестями похмелья и не в силах оторвать свою физическую карму от кровати, просто махнула рукой с фамильным перстнем, снимая охранное заклинание. Не рассчитав сил, Таня явно перестаралась, и вместо одной зелёной искры из кольца вылетели сразу две красных. Дед тут же разразился воинственной и весьма абстрактной тирадой на тему «Бездарные внученьки-алкоголички и их дальнейший жизненный путь» — который, по чрезвычайно радужным взглядам Феофила Гроттера, заканчивался либо в канаве под забором, либо в землянке у некромага (на взгляд деда, принципиальной разницы между этими двумя финалами не наблюдалось).
Опять услышав от собственного кольца про некромагов, Таня возмутилась и предприняла безуспешную попытку заставить замолчать сварливого предка, что только подстегнуло пыл старика. Тут в комнату вошёл наконец-то впущенный Ванька Валялкин, и Тане, чтоб заглушить самозабвенно скандалящего родственника, пришлось торопливо сунуть руку с кольцом под подушку.
Ванька окинул комнату каким-то невесёлым взглядом и остановил его на Тане. Гроттер мгновенно представила, насколько, должно быть «сногсшибательно» выглядит сейчас, да ещё и под чёрным одеялом в зелёную черепушку — от которого она так и не успела избавиться, — и с сокрушённым стоном уткнулась лбом в подушку.