Погоня за Судьбой

Палец нашёл тумблер на запястье – маленький, холодный кусочек пластика. Единственная кнопка в мире, которая делала именно то, что на ней написано. Щелчок. Звук тише, чем хруст печенья. Громче, чем взрыв сверхновой. И осталось лишь фортепиано поверх густой, абсолютной тишины. Тишины, рвущей последнюю нить. Тишины, которая не наступила, а всегда была здесь – просто наконец заглох шум. Мир замер, не стало ни Веры, ни старика, ни их лжи, ни их оправданий. Осталась только я. Фортепиано. И тишина.

Святая Троица конца – дух, музыка и пустота.

Теперь, наконец, можно было услышать себя, и, услышав, понять, что там – тоже тишина. Но тишина другого рода – не отсутствие звука, а завершённость.

Теперь я потеряна для всех, а значит – свободна. И свобода оказалась не местом, куда можно прийти, а тем, что можно уйти отовсюду. В никуда – это и есть самое точное направление. И я ушла.

А ещё я знаю, что этот чёрный шар, этого Тонио, когда-то создала сама. В другом времени, в другом теле, случилось то, что можно назвать привычным обозначением для непривычного явления – «реинкарнация». Механизм этого события и сейчас, до сих пор был почти непостижим, но я готова это принять. Мало ли, в конце концов, непостижимого в этой Вселенной? Механизм был не важен. Важно было то, что это – факт. Я – та самая. В одной ветви времени – создательница, а в этой – её отголосок. И то, и другое – правда. Две части общей картины.

Ирония была совершенной. Я оказалась не только подопытной, но и, в какой-то ветви времени, создателем своего же палача. Круг замкнулся с безумным, космическим изяществом. Я была и семенем, и садовником, и деревом, и топором…

Кислорода мне хватит на двадцать минут. Можно идти. Дальше, вдоль берега океана, к гигантским стеблям, что вновь поднимались из-за горизонта, вырастали вдали. Сколько до них? Десять километров? Сто? И каков же тогда их диаметр?

Вопросы, как и ответы, больше не имели значения. Они были лишь ритмом для шагов. Последней игрой ума перед тем, как ум закончится вместе с воздухом. Я шла не к ним – я шла в глубь тишины, и они были лишь самым красивым, самым чуждым пейзажем на её пороге.

Зрелище далёких исполинских конструкций, поднимавшихся к небесам, завораживало, а музыка в наушниках затихла на самой высокой ноте, оборвавшись не концом, а вопросом. Тишина вернулась, но теперь она была не пустотой, а заряженной паузой. Что-то зашелестело, словно бумага, и знакомый мягкий голос заговорил. Голос из другого времени. Из мира, где ещё были чувства. Где ещё была иллюзорная надежда на счастье.

— Ты где-то там, солнце. Пусть я тебя и не вижу… Но я знаю, ты там. Жаль, что мы не можем сейчас с тобой поговорить…

Это был голос Софи. Не Софии-надзирательницы, не Софии-механизма, а той Софи, что делила со мной тишину на «Фидесе». Той, что боялась, любила и была последним свидетелем моей человечности.

— Если слышишь это… значит, у меня получилось. Значит, ты ушла дальше, чем мы рассчитывали. — В её голосе была усталая, но чистая, как струящаяся вода, улыбка. — Я записала это, потому что уверена… Что мы не найдём дорогу обратно. Что всё пойдёт не так… Здесь нелегко сопротивляться течению, и делать это нужно разумно, экономя силы… — Внутренним чутьём я понимала, что она говорит не о физическом выживании, а о сопротивлении отчаянию. — Так вот… У меня был артефакт. Был недолго, но этого хватило. А ещё у меня была ты. Дальше, наверное, догадываешься… Сопрягаем два элемента – артефакт и твою руку, – а затем снимаем омниграмму. И вот, я уже вижу твоё прошлое из параллельного временно͐го потока, где ты вырастила то, что породило целые миры, включая наш… — Она знала ещё до того, как узнала я. И не отвергла, не испугалась, приняв это как часть меня. — Я видела ту, которой ты когда-то была, и ты тоже увидишь. Используй одну из крайних пластинок. Одна про прошлое, а другая – про будущее… И кто мне теперь скажет, что переселения душ не бывает?..

Получается, Софи за всё это время не просто изучила меня едва ли не лучше, чем я сама, но успела заглянуть в мою прошлую жизнь… И не сбежала. Записала это послание, как ключ. Как прощальный подарок.

— Помнишь, ты говорила, что всё рушится? — её голос стал тёплым и густым, как мёд в предрассветный час. — Пыль на полке – это следы разрушения. Ржавчина на корабле – это следы разрушения. Но… — она сделала паузу, и в этой паузе был не просто воздух, но смысл, набранный в лёгкие перед долгой речью. И весь воздух, которого мне сейчас не хватало. — … но музыка, которую я тебе оставила… Картина, которую ты нарисуешь… Память, которая согреет… Разве это не акт созидания? Хрупкий, маленький, однодневный замок из песка на берегу вечности… Но разве не в этом и есть наш главный бунт? Бунт порядка против хаоса? Жизни – против энтропии?

Она произнесла это слово: «Энтропия». Хаос, распад, смерть всего. И предложила оружие – хрупкую мелодию, мимолётную память. Это было безумие – и это была единственная истина, которая сейчас что-то значила…

Далёкие гигантские стволы покачивались влево и вправо, протягиваясь до самых небес и даже выше, а я шла вдоль берега неведомого океана. Шаг, другой… Вдох-выдох… Вдох-выдох… Мои шаги были медитацией. Ритмом, под который теперь звучали слова Софи.

— Что такое появление людей в масштабе тринадцати миллиардов лет? — риторически вопросила она. — Мы слишком малы, чтобы быть уникальными и неповторимыми. Мы вполне регулярны и систематичны. Но кто-то всегда должен населять эту маленькую запертую комнату под названием «разум», отбывать одиночное заключение в очередной физической оболочке. Но только один и в одном месте. Достоверно нам известно только это…

«Одиночное заключение». Она тоже это чувствовала, но не сдалась – она сделала свою камеру… мастерской.

Далеко в стороне над поверхностью океана в сторону стеблей наползала дымка. Облачный покров, отражающий всё, на что падал свет, медленно накатывался на чистое, прозрачное небо. А стебли неторопливо перехватывали парящие в небесах валуны и уносили вниз, за горизонт. Мир продолжал свой безразличный, величественный процесс, но теперь в нём звучал человеческий голос, самой своей хрупкостью бросая ему вызов.

— Все мы ищем смысл жизни, — тихо, почти шёпотом говорила Софи, будто пряла пряжу у очага вселенной. — Чем-то вдохновляемся, соприкасаемся идеями, творим. Смысл жизни – это ведь не что-то абстрактное, а нити, которые мы сами прядём из собственной боли, удивления и снов. Нити, которые связывают нас с этим миром – и их может быть сколь угодно много… Даже одна – уже победа. Придумывай их. Тки. И пусть тебе хватит времени их протянуть… Сил, чтобы просто… начать. Люби, спасай, принимай с благодарностью и отдавай с лёгкой душой. Не застревай в себе прошлой. Горечь ошибок прошлого способна заглушить только сладость планов на будущее… — Она говорила со мной, как с живой. Как с той, у которой есть будущее. — А если однажды тебе покажется, что всё зря… Если ты засомневаешься, пусть тебя утешает та же мысль, что всегда утешала меня. Каждый однажды обязательно вернётся домой. И пока хоть один творец не закрыл глаза, этот мир не погаснет.

Голос оборвался щелчком, и я услышала шум аммиачного ветра, бегущего от далёких титанических стеблей… Этот щелчок был тише того, что отключил радиосвязь – и в миллионы раз громче.

Она всё знала заранее и подготовилась к тому, к чему невозможно было подготовиться. Знала, что ей придётся остаться там и прикрывать мой отход несмотря на всё, что произошло. Она верила, что хотя бы кому-то из нас удастся выбраться из западни, в которую мы угодили, и до конца осталась верна нашей дружбе, которую поставила превыше долга и смерти. Она выбрала меня даже зная, кем я была, кем я могла быть. И в этом был её бунт.