Погоня за Судьбой

Вспомнив о плеере, который мне отдала Софи, я достала миниатюрные «капли» из рюкзака и сунула их в уши. Услышав лёгкие звуки фортепиано, я мысленно поблагодарила свою бывшую подругу за этот неожиданно приятный подарок, утёрлась рукавом, размазывая подсохшую кровь по щекам, и вновь надела шлем. Музыка стала последней связью с миром чувств, который я решила оставить позади. Красивая, хрупкая эпитафия.

Затем я хлопнула по кнопке откачки воздуха, накинула на плечо рюкзак с артефактом и стала ждать.

— Лиза, ты куда это? — сквозь умиротворяющую музыку спросил дядя Ваня. Его голос был помехой в новом, чистом мире звуков.

— Прогуляюсь, — буркнула я и вышла через открывшийся шлюз под вечные туманности, мерцающие в недостижимой вышине. Вышла через шлюз между мирами. Вышла из мира лжи в мир правды.

Я поднялась на берег и пошла вдоль него вперёд, к холмистой гряде. А впереди из-за тёмной линии горизонта, оттеняя неровные изгибы пригорков, в небо вздымались исполинские гибкие стебли, почти достигая далёких каменных глыб, плывущих по небу, словно облака. Стебли, гипнотизирующие мерными покачиваниями, снизу подсвечивало синеватое свечение. Они были чудовищно прекрасны – и абсолютно безразличны. Низкий гул шёл оттуда, издалека, не сравнимый ни с чем – и я ускорила шаг. Нужно было взобраться на пригорок и посмотреть, что это там такое. Не из любопытства, а из потребности. Увидеть нечто настоящее перед тем, как всё кончится.

— Ничего себе, — донёсся выдох из динамика – старик смотрел через камеру, и его удивление было последним вторжением чужого восприятия в моё.

Вода справа, которую я приняла за озеро, вильнула вбок, за каменистый выступ, и за ним показалась ровная оранжево-изумрудная полоса, но я не отрывала глаз от стеблей, которые постепенно становились всё прозрачнее. Мне казалось, если я отведу взгляд, они тут же пропадут. Как всё настоящее в моей жизни.

— Куда ты собралась? У тебя воздуха…

— Просто заткнись, — попросила я, ускоряя шаг.

Нет, это была не просьба. Это был приказ, отданный самому миру – прекратить шум.

— Ты чего это? — опешил он. — Ты… раньше со мной никогда так не разговаривала.

В его голосе была растерянность. Его программа не предусматривала такого сбоя. Образец не должен был уходить сам.

Вьющиеся исполинские конструкции таяли за облаком дымки над водой, а я преодолевала подъём. Последние метры по крутому склону я взбиралась на четвереньках, как животное, и это было честнее, чем любая человеческая поза. И когда я достигла гряды, один из стеблей осторожно коснулся проплывавшего над ним камня, окутал его полукольцом и медленно двинулся вниз, к ровной медно-зеленоватой линии, расчертившей надвое мир впереди. Это была не жизнь в нашем понимании. Это был процесс – чистый, лишённый драмы, цели или смысла. Просто движение материи.

— Я просто попросила тебя помолчать, — раздражённо сказала я старику, и раздражение было последней вспышкой человеческого во мне, пеплом от сгоревших чувств. — Ты спросишь – почему? Потому что я устала!

— От чего?

— От вас всех! Я сыта вами всеми по горло, — призналась я – скорее даже самой себе, высказывая диагноз: «отравление человеческим». — Только сейчас я поняла, как же мне хотелось отдохнуть от ваших голосов. От слов, от лжи. От историй, которые вы рассказывали друг другу и мне, чтобы скрыть пустоту.

— И ты опять бежишь? — скрипнул старик. — Убегала всю жизнь от всех и вся, а теперь вот от меня?

Он пытался загнать меня в старую парадигму. «Беглец». «Жертва». Ещё одна удобная для него категория.

— Я больше не бегу. Я ухожу. Бегство предполагает, что за тобой гонятся, а за мной гнаться некому. Вы все остались там, в своём мирке полуправд и контрактов. Я просто вышла за его пределы.

— Но мы же… — бормотал старик. — Мы ведь с тобой…

Он искал слово. «Семья»? «Друзья»? «Команда»? Все эти слова были ключами к дверям, которые я уже за собой закрыла.

— Понимаешь… — перебила я его, и голос мой стал тихим, почти созерцательным, как будто я комментировала движение этих стеблей вдали. — Я насмотрелась на людей. На то, как они обращаются друг с другом, как пытаются сожрать – ровно так же, как тот скат несколько часов назад сожрал птицу. Но тот скат делал это, чтобы не умереть от голода. В его действиях была чистая, жестокая необходимость… Разница между тем, что люди привыкли называть «разумным» и «неразумным» существом – лишь в том, что так называемое «разумное» убивает не только для пропитания, но и для изощрённого удовольствия… Разум не возвысил нас. Он лишь изобрёл новые, более изощрённые способы быть зверем. И прикрыл их красивыми словами. «Прогресс». «Эксперимент». «Высшая цель».

Остановившись на берегу, я всматривалась в стебли, которые один за другим обнимали крошечные валуны и медленно втягивали их в свою плоть, как океан принимает каплю. Без насилия. Аккуратно и даже нежно. Просто потому, что он был там, и они были здесь, и граница между «вне» и «внутри» в этом мире была условностью. Просто как часть процесса.

А затем я села, скрестив ноги, на мягкий бурый ковёр почвы, который принял мой вес без протеста. Поза наблюдателя. Поза того, кто уже почти неотличим от пейзажа. Кто более не участвует.

— Очередной приступ человеконенавистничества, — проскрежетал дядя Ваня. Он пытался поставить диагноз, обезвредить мою позицию ярлыком. — Я часто слышал от тебя такое. А порой и видел, как ты сама это делаешь – убиваешь. Ради своей ненависти.

Он всё ещё пытался играть в психолога, анализировать образец.

— Я не ненавижу людей, — устало улыбнулась я – улыбкой, которая была похожа на трещину в маске. — Я просто не понимаю их. Редкий из них, получив какую-то возможность, не использует её ради наживы, но есть и справедливые. Редкий из тех, кто придерживается общественных норм, не подумает вслед ближнему гадость, но есть и те, кто хотя бы укоряет себя за это… Но знаешь, что самое смешное?

— Что? — машинально спросил он.

— Даже если кто-то из вас желает мне добра, всё получается ровно наоборот. Вы все, даже желая добра, плодите одно зло.

Это был не упрёк, но констатация закона природы, как закона тяготения. Зло – побочный продукт человеческого действия. Даже самого чистого.

— По-моему, ты перекладываешь с больной головы на здоровую.

— Теперь я помню почти всё, — сказала я. — Всех людей, которых видела, всех нелюдей. Я не помню последний год, но всё, что было раньше – помню прекрасно. Знаю, что делала сама… Я старалась быть справедливой. Иногда это было мучительно, а порой приносило удовольствие. Иногда я была равнодушной к другим, могла пройти мимо, но только не тогда, когда кто-то в настоящей беде… — Я перебирала свою жизнь как чужие чётки – и каждый поступок был бусиной, которая оказалась пустой внутри. — И я помню, как ты, дядя Ваня, был добр ко мне – а в итоге оказался таким же, как и они. Жадным до наживы. Не до денег. До власти, контроля, участия в этом детсаду, который вы называете «большой игрой».

— Но это же ты с горящими глазами погналась за теми тридцатью миллиардами!

Он вцепился в это, как в доказательство моей греховности. Наверное, чтобы мы оказались на одном уровне.

— Можно подумать, ты был против, — бросила я. — Неважно. Я за одни бумажки, ты – за другие. Вся разница только в валюте, а сделка-то одна… Сожаление, страх, обида… Всё это – человеческие конструкты. И я наконец вижу их со стороны, как инженерную схему. Устройство ловушки. И… знаешь что? Я вас всех прощаю. — В моих словах не было милосердия – было освобождение. Свобода от бремени непрощения, от необходимости нести эту тяжесть. — И отправляйтесь к чёрту, — добавила я. — Все. До единого.