Погоня за Судьбой

— Ты думаешь, я не видела всего этого? — её голос прозвучал прямо возле уха. Она приблизилась так, что я чувствовала её дыхание. — Ты думаешь, я не боюсь? Каждый раз, когда ты смотришь куда-то сквозь меня, когда в твоих по-детски светлых глазах эта… пустота. Я боюсь. Но это… это наш путь. Единственный, который остался. Мы сжигаем страх, свой страх друг перед другом…

Я отстранилась от неё к холодной двери.

— Страх друг перед другом, — прошептала я так, будто признавалась в ереси. — Это всё? Весь космос горит, миры гибнут, за нами охотятся призраки, а мы тут… сжигаем друг другу губы, чтобы не бояться собственных отражений? Софи… Это не пиролиз. Мы гниём, запертые друг в друге. И ты… хочешь сгнить вместе со мной?

«Она видит. Видит пустоту во мне, и всё равно идёт в неё. Она говорит: «Я боюсь тебя», а потом целует в окровавленные губы. Она говорит – если уж бояться, так только тебя. Последний, извращённый акт свободы – выбрать форму своего рабства».

Со странной улыбкой, в которой читались горечь и безумие, она прижалась лбом к моей ключице, и всё её тело содрогнулось – короткая, подавленная вибрация, как у провода под напряжением. Или это содрогнулось моё?

— Да! — шёпотом воскликнула она, будто боялась, что услышат посторонние. — Пусть гниём, лишь бы вместе. Пусть горим – лишь бы ты была последним, что я увижу. Это намного лучше, чем тишина… Ты боишься меня убить? Убей, шагни навстречу страху. Но сделай это своими руками. Не оставляй меня на растерзание тьме, которая и снаружи, и внутри. Дай мне смерть. Свою…

Неожиданно, с отчаянной силой схватив мою руку, она прижала биотитановый хват к своему горлу, сжала пальцы вокруг тонкой, нежной шеи.

— Они помнят, как это делается, — сдавленно произнесла она. — Дай им сделать то, чего ты боишься – и освободи нас обеих.

— Ты предлагаешь мне отправить тебя прямиком в ад, — дрожащим голосом произнесла я.

— Мы уже в аду, Лиза, — выдохнула она мне в лицо. — Ад – это не пламя. Это абсолютный ноль и вакуум, в котором замерзает крик. Тишина, в которой слышно, как трескается твой собственный разум. А наш огонь… это ведь не наказание. Это экзотермическая реакция двух ран. Единственное, что греет в этой ледяной тьме. И… ты можешь его потушить. Освободить нас. Или доказать, что эта сталь – не совсем мёртвая. Что она может… не убивать.

Я не отняла руку, мои пальцы всё ещё обнимали хрупкую арку её шеи. Я чувствовала биение сонной артерии, ритм её жизни – той самой, которую она предлагала мне оборвать. В тот же миг внутри конструкции, в сервоприводах зажглась невидимая вибрация – ответ на давление. Механизм был готов выполнить команду, которую я ещё не отдала.

А ещё я чувствовала тончайший, высокочастотный тремор, бегущий по её коже. Лихорадочное, почти экстатическое ожидание. Тело её уже сдалось, оно ждало финала.

Пальцы, ждущие приказа, двинулись навстречу друг другу, Софи напряглась каждым мускулом, задержала дыхание и даже приподнялась на цыпочках, подставляясь под удушающую петлю.

Она жаждала этого, застыв в предвкушении. Она становилась мной – той самой, что когда-то выстрелила себе в висок. Той самой, что дёрнула рычаг открытия грузового отсека посреди пустоты. А я вспомнила Рамона – горячие тиски, что сдавливали мою шею, когда он переставал быть человеком. И те самые глаза, которые снова вернулись…

Софи изменилась – и я увидела в ней ту, которую ненавижу больше всего на свете.

Себя.

Отпустив её горло, я рванула её на себя, впилась в неё так, будто пыталась сжать в кулак рассыпающиеся кости. Чувствовала каждый позвонок, каждую рёберную дугу под тканью. Этот хрупкий остов, на котором когда-то держалась Софи, выдерживая пламя ада – я трясла его, трясла изо всех сил, пока её зубы не застучали. Те самые зубы, которыми она впивалась в меня прошлой ночью.

— Нет, — выдохнула я ей прямо в лицо – чужим, низким, хриплым голосом, вырванным из самого нутра. — Нет! Всё. Довольно.

Она обмякла в моих руках, глаза её были стеклянными от шока. Я отпустила её, и она отшатнулась, ударившись плечом о холодную сталь шлюза.

— Лиза… — беззвучно шевельнулись её губы.

— Молчи. — Я сделала шаг назад, отрезая себя от неё этим движением. Всё тело дрожало – и от адреналина, и от того, что едва не случилось. — Просто помолчи…

Мы стояли так, прижавшись к холодной стали по бокам узкого прохода возле двери, за которой лежала немая, бесконечная могила вселенной. Я смотрела на её шею, на которой через час проступят синяки. На свои мехапротезы – на эти инструменты, которые знали только два движения: сжать или ударить. И впервые за долгое время мне захотелось их оторвать…

Мы не исцелились, мы не были двумя половинками целого. Мы были ранами, прижатыми друг к другу, чтобы не истечь в одиночку. Ткань спеклась, кровь свернулась в чёрный, твёрдый ком, и этот ком совсем не грел. Он был лишь доказательством: да, мы резали. Да, мы жевали стекло. И теперь любое прикосновение будет отдаваться этой болью – а лица друг друга мы будем видеть сквозь не сходящую пелену шока…

* * *

Корабль вращался, насилуя пространство, чтобы выжать из него жалкое подобие тяжести, и время внутри текло так же неестественно – густое, тягучее. Мы провели его в спорах и гробовом молчании. Ясности не прибавилось – только горечь, как осадок на дне, от осознания нашего общего безумия. Что стоила бумажка «Системы-Ресурс» против чего-то по-настоящему серьёзного? Эйфория старта давно выгорела, сменившись липким, нарастающим напряжением. С каждой минутой мы замедляли ход, и неизвестность сжимала горло тисками.

Василий устало протёр лицо.

— Ну, кому тонуть – того не повесят. Авось, кривая и вывезет. Нечего носы вешать! Кто-нибудь хочет пропустить стаканчик? Надо бы горло промочить…

Я отказалась молча. Софи, увидев появившуюся из-под панели стеклянную поллитру с мутной жидкостью, скривилась.

— И это… можно пить?

— Вопрос философский, — фыркнул Василий, откручивая пробку. — А своевременный вопрос: как это пить правильно.

Он занёс бутыль над кружкой.

И в ту же секунду рубку взорвал оглушительный, рвущий барабанные перепонки визг сирены. На коммуникаторе вспыхнула красная лампочка, замигав как безумная.

Василий замер. Я вскочила, уставившись на Софи. Она переводила взгляд с меня на Василия, на пульт, снова на меня – глаза круглые, рот приоткрыт.

Замешательство длилось несколько секунд.

— Ну, бери трубочку, Софочка! — рявкнул наконец Василий. — Не сиди как пень!

Софи сглотнула и щёлкнула тумблером.

— «Система-Ресурс», разведчик… тринадцать-тридцать девять, — голос её дрогнул. — На связи.

Чистый, без помех, женский голос, звучавший так, будто говорящая стояла за спиной:

— Ну вот вы и попались. Думали, уйдёте от меня?

За обзорным стеклом полыхнуло белым адом.

Справа пространство вздулось, как обожжённая кожа, искривилось, разорвалось синими, ленивыми молниями. Звёзды, эти вечные, неподвижные точки, поплыли и растянулись в болезненные мазки, будто сама ткань реальности была порвана когтями. Я вертела головой, пытаясь поймать взглядом источник этого безумия, пока инстинкт не дёрнул руку к кнопке стабилизации. Удар перегрузки вдавил в кресло, корабль содрогнулся, выровнялся.

И над нами, в трёх сотнях метров, повис он. Застыл, как хищная рыбина в мутной воде. Длинный, стремительный, серебристый силуэт. Я узнала его по контуру ещё до того, как мозг сложил из обломков памяти имя. По тому, как свет ложился на форштевень, по обтекаемым подъёмным двигателям. Мой бывший дом. Моя бывшая клетка. Призрак прошлой жизни явился забрать долг.

Первой очнулась Софи. Она вцепилась в микрофон, и её голос сорвался на крик: