Погоня за Судьбой

— Слушай, Софи, — спохватилась я, когда до воды оставалось, казалось, рукой подать. — А мне ведь не в чем купаться.

— Тоже мне, трагедия космического масштаба, — фыркнула она, крутанув руль к тротуару, заваленному безделушками из Азии.

Три минуты в душной кабинке, скользкая ткань на теле – и я снова была в машине, чувствуя себя уязвимой и странно обнажённой под этим открытым верхом. Теперь я была не просто пассажиром – я была частью пейзажа, экспонатом. Скелетом в музее восковых фигур.

Музыка из динамиков обещала вечную молодость и бесконечную страсть. Ветер на эстакаде свистел, пытаясь сорвать с головы несуществующую шляпу.

И вот, за поворотом, оно предстало во всей своей подавляющей мощи: море. Не лазурная идиллия с открыток, а тёмно-синий, почти чёрный холст, испещрённый цветными кляксами яхт и припорошенный тысячами человеческих голов. Его отгородили от нас частоколом отелей – белых, выхолощенных, с мерцающими антеннами на крышах, как копьями стражи, воткнутыми в небо, чтобы отгонять тех, кто не заплатил за вид.

— Знаешь, Софи, я не могу тебя понять, — голос мой почти потонул в рокоте ветра. — Зачем тебе космос? Холод, вакуум, смерть за иллюминатором. Здесь же рай. Настоящий. Тёплый. Зачем улетать?

Она посмотрела на меня, и в её улыбке была вся горечь местной, выжженной солнцем мудрости.

— Ты сама знаешь ответ, Лиз. Рай – это тюрьма с бархатными стенами для тех, кто в нём родился. Он не надоедает – он приедается, усыпляет. Становится фоном. Обоями. И однажды ты просыпаешься и чувствуешь, как твоя душа усохла от этого вечного благополучия. Высохла, как изюм… Зачем улетать? Чтобы снова почувствовать боль роста. Чтобы душа расправила сморщенные крылья.

Машина свернула в переулок, и картина рая сменилась его задворками. Заброшенные сараи с кричащими граффити, переполненные мусорные баки, от которых вяло несло гнилью, и туристы – красные, потные, ползущие в гору с выражением мучеников на лицах.

Машина остановилась у лужайки, столь идеально зелёной, что она казалась пластиковой. Поливалки щёлкали, как цикады, разбрызгивая драгоценную в этой жаре влагу на симметричные травинки. А впереди, в просвете между пальмами, тапас-барами и фастфудами, колыхалось море цвета густой чернильной туши. Над ним, как яркие бабочки, висели парасейлеры, привязанные к воде тонкими ниточками.

Вода же, покрытая рябью, стояла недвижимо – сегодня балом правил степной ветер. Тот самый, что, летя со стороны гор, сминает волны, валит пляжные зонты на песок и несет над водой лёгкие белые пушинки, заставляя море забыть о его истинной, бушующей природе. Приправленный детским смехом ветер с едва уловимым ароматом жареной картошки.

Здесь был шум. Плотный, многослойный. Гомон сотен голосов, визг, смех, крики разносчиков. Люди. Их было слишком много. Они лежали на песке, как тюлени, бродили по набережной, толпились у воды, стояли у стоек со стаканами. Казалось, здесь собрали полмира – разноцветную, шумящую коллекцию человечества. А прямо по кромке воды, за буйками, плыла гигантская рекламная платформа. С её экрана на нас смотрели названия брендов, увеличенные губы, сочащиеся соусом гамбургеры, идеальные тела в бикини – навязчивый, яркий кошмар потребления.

Всё это – ослепительный свет, пронзительные крики, запахи, атака мелькающей рекламы – обрушилось на меня разом, как ударная волна. Тело сжалось в комок, кожа на плечах и спине покрылась мурашками, пытаясь стать непробиваемой бронёй. Сработал старый рефлекс: оценить угрозы, найти укрытие, приготовиться к бою. Но здесь не было врага, только толпа – и это было страшнее. Инстинкт кричал одно: «Беги. Спрячься. Запрись в белой тихой комнате с балконом в степь».

В этом весёлом, пёстром аду не было места для таких, как я. Для тех, кто носил в себе тишину космоса и холод стали.

— Нужно убраться подальше от этого человеческого муравейника. — Софи сказала это так спокойно, будто родилась и выросла на этом песке. — Я знаю одно место. Придётся пройтись.

Мы пошли, держась за руки так крепко, что плечо ныло. Я была ходячей аномалией, притягивающей взгляды. Я чувствовала их на коже, как лёгкие уколы. Не мужские – те скользили по Софи, – а холодные, сканирующие; взгляды, видевшие в моих протезах и шрамах не историю, а сбой в программе, угрозу их стерильному миру благополучия.

В толпе мелькали импланты – не мои утилитарные, потускневшие в работе и от крови, а сияющие новизной хромовые конечности, глаза-фонарики, мышцы под прозрачной кожей, демонстрирующие не силу, а достаток. Не модификации, а аксессуары вроде тату или пирсинга. Дорогие безделушки для скучающих детей богатого мира, где даже бунт стал частью дресс-кода.

Я шла среди них в простом купальнике, и каждое движение выдавало меня. Механика шага была слишком чёткой, плечо – неестественно зафиксировано бинтами. На пластине мехапротеза – вдавленная отметина, оставленная пулей Элизабет Стилл. Шрам на животе был не пикантной деталью, а грубым швом, скреплявшим разорванную когда-то плоть. Я была призраком из их страшных снов о настоящей жизни, где боль – не абстракция, а вкус крови на губах. И они, инстинктивно чувствуя это, расступались, образуя вокруг нас невидимый, но ощутимый санитарный кордон.

Впереди вырастала прибрежная скала, вдававшаяся в море, и вот наконец – спасительный разлом. Толпа осталась за спиной, словно мы шагнули сквозь звуконепроницаемое стекло, и шум отрезало, а на смену пришёл чистый, разреженный звук: шелест колючего кустарника, одинокий стрёкот цикады. Мы вошли в другое измерение. Тихая полузаросшая тропа, накрытая тенями цератоний, вывела нас на холм, мы перевалили через него, и мир перевернулся.

Перед нами была не курортная открытка, а её негатив. Дикий, каменистый берег. А справа, из бирюзовой воды, как обглоданные временем и солью посеревшие кости, торчали остовы домов. Два, три, пять этажей – с пустыми глазницами окон, сквозь которые было видно только небо. Они уходили вдоль берега, образуя призрачный затопленный город – немой упрёк той широченной курортной зоне, что когда-то была здесь, а теперь осталась лишь в памяти стариков и на пожелтевших голограммах.

Тишина здесь была иной – не отсутствием звука, а его чистотой. Лишь шум волн, да редкие голоса тех немногих, кто, как и мы, пришёл сюда, чтобы не видеть и не быть видимым.

— Мы уже пришли? — спросила я, глядя на эти серые зубы, вросшие в море.

— Нет, дальше. Туда, где кончается коса. — Софи указала рукой на дальнюю точку гребня, где суша обрывалась в воду. — Кстати, о рае… Это в феврале здесь рай. Старики говорят, что когда-то так было в июле. А теперь в июле лучше сидеть дома, а уж если и ходить по улицам – то коротенькими перебежками от одного кондея к другому…

Солнце выползало в центр сцены небосвода и било в макушку, но после выжженной, плоской жары Пироса этот удар казался ласковым шлепком. Я почти наслаждалась им.

Тропа привела нас к краю. Прямо под ногами возник обрыв, а внизу был уже не песок, а чёрные, отполированные волнами скалы. Пенные барашки, переливаясь под лучами солнца, кучерявились на гребнях откатывающихся от острых камней лёгких волн. И посреди этого пейзажа, в полукилометре от берега, стоял Он.

Маяк. Вернее, то, что от него осталось. Его основание давно поглотило море, и над водой торчал лишь ржавый палец, увенчанный стеклянным напёрстком. Водоросли, как зелёные щупальца, ползли по стенам вверх, пытаясь дотянуться до мёртвого фонаря, который десятилетиями не излучал ничего, кроме тоски по своему предназначению.

В вышине, разрезая синеву, кружили чайки. Их крики были тонкими, ледяными иглами, которые ветер тут же ломал и уносил в открытое море.