Погоня за Судьбой

— Шестой? — Он поднял вверх бровь, лицо его скривилось в брезгливой гримасе. — Ты про то дерьмо, что в потугах родили дырявые слизняки из Министерства Равенства?! Третья ступень – гендерная самоидентификация… Тьфу, какая убогая, жалкая мерзость! Уже никто не считает, что оно там напридумывало, чтобы лизнуть педофильскому лобби в земном правительстве! А поди ж ты, надо исполнять! Dura lex, sed lex, говоришь?.. И после такого ты станешь утверждать, что у человечества есть будущее?!

Я промолчала, а Серхио всё больше распалялся.

— Из всех дыр будущее есть только у чёрных, — заявил он. — Толерасты так и не добрались до их переименования, и никогда не доберутся. Силёнок не хватит… Впрочем, в задницу их всех – туда, где им и место! — отрезал он.

— Не сочтите за хамство, но… В этой теме есть что-то личное для вас?

Он замолчал. Так надолго, что я решила, он проигнорирует вопрос. Потом голос пришёл – не скрипучий, а надтреснутый, как старый фарфор.

— Дети, — сказал он. — Дети – это жизнь. Продолжение. Дети могут быть только у мужчины и женщины, другого не дано. Содомиты не создают детей, а значит для жизни они бесполезны. Всё, что они могут – это дотащить своё тело до могилы.

— Свобода воли… — я горько усмехнулась. — Понимаю – звучит, как лозунг, но каждый человек сам решает, как прожить свою жизнь.

Серхио хмыкнул.

— Я посмотрю, о какой свободе ты заговоришь, когда твой сын вместо того, чтобы привести домой женщину, будет прятать от тебя жеманного мулата. А вместо внуков они подарят тебе сраных радужных попугайчиков… И срубленное родовое древо.

Значит, это была личная трагедия. Вникать в подробности я не стала, молча глядя на далёкую морскую гладь. Помолчав, старик смягчился.

— Лучше скажи мне, Лиза, почему молодость даётся человеку тогда, когда он не имеет ни малейшего понятия, куда её деть и на что потратить?

— Наверное, она такой и должна быть, — предположила я. — Это время исследований, когда ты пробуешь всё вокруг, чувствуешь всё особенно остро. Набираешься знаний перед зрелостью.

— Ты молода, но в глазах – кладбище. — сказал старый Серхио. — Я вижу в тебе одну лишь тоску. Вы все сейчас такие… Мечетесь, как опавшие листья на ветру. Творите какие-то глупости, спите с кем попало, а потом мучаетесь. Почему? Потому что влюбляться вы научились, а любить – нет. Влюблённость – это буря. А любовь – это почва, на которой после неё что-то растёт. А у вас почвы нет. Одна пыль.

— Вы ошибаетесь, — возразила я. — Вы просто забыли, каково это – быть молодым.

— Может быть, так оно и есть, — неожиданно добродушно сказал он. — Если подумать – давно уже забыл.

— И моя тоска не от влюблённости или от любви, — продолжала я. — Это другая тоска, которая была задолго до того, как я повстречала Софи. Тоска от бесконечных потерь и от предчувствия новых утрат. Неизбежных… Я не просто думаю – я чувствую это. Оно всегда со мной.

— Мне сто один год, милочка, — снисходительно сказал старик. — Я давно уже встретил декабрь человеческой жизни. Встретил и проживаю его честно, с гордо поднятой головой. Не тебе соревноваться со мной в длине списка потерь. — Он слегка подался вперёд и внимательно всмотрелся мне в глаза. — Но теперь я знаю, к кому обратиться, если мне нужно будет испить печали.

— Неужели всё так плохо? — Голос предательски подвёл, и я еле услышала себя.

— Когда теряешь любимого человека, уходит и тот образ тебя, который он создал, — сказал Серхио, пожав плечами. — Он себе вообразил, что ты – весёлая девчонка, и скоро ты уже считаешь себя таковой. Стоит вам расстаться – и ты опять становишься той, кем была раньше, потому что другие не видят в тебе того, что видел он. Да и сама ты так не считала – наверное, поэтому без поддержки извне твой образ меняется.

— Ломается, — прошептала я.

— Суть одна, — сказал Серхио. — Именно поэтому так трудно терять близких, ведь с ними уходит часть тебя. Может, выдуманная, но с ней пустоты было меньше… Ладно. — Он крякнул, с трудом поднялся с кресла и взял свою палку. — Засиделся я тут с тобой. Пойду прилягу – может, удастся наконец всхрапнуть.

— Спокойной ночи, — сказала я.

— Спокойной, — ответил Серхио. И, будто подбрасывая монету на счастье, добавил через плечо: — Держись за Софию. Хорошая она. Лучшая из всех, кого я знаю, пожалуй… Мужика, конечно, тебе не заменит, но будет другом до конца.

Его шаркающие шаги растворились в темноте коридора. Щелчок замка, вздох – и внизу погас свет. Как будто выключили одного из последних хранителей старого мира. Мы с ним были из одного племени – племени тех, кто остался охранять руины. А теперь я осталась одна, прижатая к перилам ночью.

«Держись». Как будто кто-то дал мне хлипкую, растрёпанную верёвку и сказал: «Вот тебе спасение, только не порви».

Ветер поднимал с улицы запах горячего асфальта и далёкой соли. Внизу пронеслась редкая машина – свет от фар врезался в стену дома и тут же умер. Я подняла голову: над крышами развернулось звёздное покрывало.

Меня охватило странное чувство. Подвешенности. Я застряла в щели между «сейчас» и рассветом, и каждая секунда этой закрывавшейся двери давила на меня своей хрупкой, невероятной ценностью. Как последний глоток воды в пустыне. Будучи в одиночестве, я больше не была одинока. Вокруг царили прохлада, свежесть, давно растаявшее зарево ушедшего Солнца. Далеко внизу море, укутанное зелёными берегами, спало и видело вечные сны.

Тело просилось вниз – бродить в темноте, дышать тишиной и перезвоном ночных сверчков. А душа хотела раствориться в этой ночи, исчезнуть в ней без следа, хотела продлить её до скончания времён и отправиться за горизонт к спящему солнцу. Воля же, слабая и усталая, просто поволокла меня обратно в квартиру. С трудом проглотив тяжёлый ком, подступивший к горлу, я тихо разделась и улеглась, стараясь не потревожить спокойный сон подруги, укрытой тьмой до подбородка…

* * *

… Бойкая мелодия ворвалась в уходящий сон, бросилась на меня со всех сторон, и над самым ухом зазвучал голос:

— С вами я, Бенита Альварес, и мы начинаем утренний выпуск новостей…

Я распахнула глаза – было ровно девять часов утра. На стене развернулась проекция с изображением ведущей в хиджабе, а из кухни сквозь сочное шкворчание донёсся голос Софи:

— Прости, пожалуйста… У меня всегда установлен будильник на девять. Привыкла просыпаться под новости, когда я дома.

… — Лидер пиросианского движения «Фуэрца дель Камбио» Альберт Отеро объявлен в межпланетный розыск, — уверенно и с расстановкой вещала ведущая. — За его поимку или ликвидацию Конфедерация обещает пятьсот миллиардов меритов, открыт приём заявок на участие в миротворческой операции от добровольцев…

«Ликвидация. Слово холодное, как сталь», — подумала я. — «Теперь и для него наступил черёд стать целью на охоте».

… — Космофлот готовит к переброске в систему Мю Льва линейный корабль «Голиаф» с прототипом грузового гиперпространственного двигателя. Директор Департамента Обороны заявил, что Конфедерация не потерпит сепаратизма, особенно в столь тяжёлый момент, когда человечеству нужно сплотиться и объединить усилия перед внешней угрозой. Власти намерены дать отпор террористам любыми средствами, и даже выключенные Врата не смогут помешать справедливости восторжествовать. Учёные тем временем работают над тем, чтобы перезапустить Врата – по прогнозам специалистов, на то, чтобы разобраться в их устройстве, понадобится от трёх до шести месяцев…

На экране возникла тёмная громада – маленькие кораблики инженерных служб, словно мухи, облепили широкий чёрный тор, загибавшийся к горизонту. Сверкали вспышки, мелькали лучи фонарей.