Погоня за Судьбой

У меня сжалось сердце от нелепой нежности. Это был единственный уголок в квартире, где технология служила не удобству, а красоте. Памяти. Памяти о другой Земле, о первых робких шагах к звёздам, когда люди ещё верили, что везут с собой частичку сада, а не просто набор био-пакетов для выживания.

Пирос с его первобытным ужасом, Москва с её усталой, потной борьбой за существование – всё это отступило, стало прошлым, а я вдруг оказалась в будущем. В том самом, ради которого совсем недавно погибла Цикония. И оно оказалось тихим, удобным и бесконечно одиноким…

Я заказала еды, с судорожной тщательностью фильтруя всё, что было связано с насекомыми – после Пироса даже мысль об этом вызывала спазм. Пока ждала, полезла в сеть.

Городок оказался тихой заводью у края мира. Внизу, у берега – курортный Вавилон, шумящий симулякром счастья, а выше, на плато за горой – мозг местной вселенной, штаб Космофлота. Теперь был понятен и рёв двигателей, и зелёные мундиры военной полиции. Я оказалась не просто в убежище – я забралась в самое логово системы, в её парадную, вылизанную гостиную.

А всё вокруг было странной формой забвения. Жизнь здесь текла, как сироп: медленно, сладко, липко, ну а флот – некогда остриё копья человечества – превратился в гигантскую бюрократическую машину по перемалыванию бюджетов. Его герои теперь не штурмовали неизведанные миры, а пробивались в кабинеты с видом на море. Мечта целого поколения свелась к жалованью, престижу и безопасной карьере на тёплом берегу.

Я сидела в белой комнате, слушала тишину и думала о том, что нас погубит не чёрная сфера и не «Интегра». Нас погубит вот это. Это уютное, благоустроенное вымирание. Это будущее, которое так прекрасно обустроило себе прошлое…

Кофе был идеальным – горячим, горьким, душистым, настоящим. Я вынесла чашку на балкон, в это плетёное убежище, и погрузилась в кресло, будто в тёплую ванну. Внизу расстилалась степь – пожухлая, бугристая, усыпанная колючими кустами и приземистыми соснами-зонтиками. Горы на горизонте казались нарисованными – слишком синими, слишком чистыми. Слишком… мирными.

Идиллию рвал только далёкий, но непрекращающийся рёв. Не птицы, не ветер – здесь правил рёв звездолётов, поднимающихся с плато. Звук был фоном, звукорядом этого рая – как тиканье часов в тихой комнате, которое сначала не замечаешь, а потом оно сводит с ума.

— Ваш заказ прибыл, — внезапно разрезала тишину Жозефина, и я вздрогнула, чуть не расплескав кофе. — Дрон ожидает у фасада. Перенаправить на балкон?

— Да, пожалуйста, — буркнула я, приходя в себя.

Он появился резко. Просто возник в воздухе, жужжа, как разъярённый шершень – механическая собака с бумажным пакетом в зубах. Он завис, точно оценивая обстановку, потом неуклюже вплыл под козырёк и разжал манипулятор. Пакет с глухим шлепком рухнул на плитку пола, а дрон, выполнив миссию, развернулся и растворился в мареве.

Я смотрела на валяющийся на полу пакет. Великолепно. Апофеоз цивилизации. Алмазная точность доставки и финальный аккорд – удар об пол. А если бы я заказала что-нибудь в стеклянной таре?

Впрочем, было грешно жаловаться. Человечество тысячелетиями мечтало об этом – чтобы еда сама прилетала к твоему порогу. Чтобы руки были свободны для великого – для искусства, науки, самопознания. А в итоге… В итоге мы освободили руки и продали душу. Прогресс не сделал нас сверхлюдьми – он сделал нас клиентами. Потребителями удобства, запертыми в комфортабельных клетках.

Человеческое существо не взрослеет в настоящего человека без постоянных усилий, без ежеминутного преодоления себя самого. Оно усыхает, оно начинает скучать. А скука – самая плодородная почва для идиотии. Для рибблинга, для бессмысленных вспышек в соцсетях, для плюшевых вишен, бросающихся под колёса, для гикающей обезьяны, у которой в голове щёлкает весёлый метроном – тик-ток, тик-ток. Наверное, недаром говорят, что скука – это состояние ума…

Я подняла пакет, и пальцы мехапротеза ощутили прохладу продуктов. Холодильник с мягким урчанием принял добычу, проглотил её в свою студенистую утробу.

Я не стала вызывать кухонного робота. Взяла нож – простой, холодный, без всяких чипов, и нарезала хлеб, сыр и колбасу. Я делала это медленно, почти ритуально – каждое движение было тихим бунтом. «Я ещё могу это. Я ещё человек, а не интерфейс».

Вернувшись на балкон, я закрыла глаза. Ветерок обнимал лицо, кофе пах, как тёплое обещание, и внезапно, как вспышка, пришла мысль:

«А что, если это оно?»

Что, если этот мир – не приговор, а причал? Этот навязчивый гул можно принять за биение сердца планеты. Этих странных, выродившихся людей – за соседей. Можно опустить якорь. И перестать бежать.

Мне уже не хотелось никуда идти. Во мне поселилась опасная, сладкая усталость. Готовность сдаться. Остаться.

Не хватало только одного. Одного живого, тёплого доказательства того, что якорь мой зацепится не за пустоту. Того, что в этом прекрасном, мёртвом раю может быть жизнь.

«Софи».

Я мысленно произнесла это имя, и оно обожгло, как глоток крепкого спиртного. Не имя, а спасательный круг. Единственная нить, связывающая меня с чем-то настоящим в этом мире пластика и алгоритмов.

«Моей. Моей надежды. Моей…»

Я боялась договорить даже про себя. Потому что знала – стоит признать это вслух, последний мост сгорит, и сбежать будет уже невозможно. Словно отдать кому-то последний патрон в осаждённой крепости и надеяться, что он не прилетит тебе в спину…

Как по волшебству, из дверного проёма раздался мягкий голос Жозефины, адресованный не мне:

— Добро пожаловать домой, София. Чем могу быть полезна?

— Привет, Жози, — потухшим голосом ответила та. — Включи шестую симфонию, «Пасторальную». Лиза здесь?

Заиграла классическая музыка – вся из лугов и ясного неба. Она лилась чуждым фоном к моему внутреннему шторму, и это было похоже на насмешку.

— Ваша гостья проводит время на балконе.

Я поднялась из плетёного кресла и вышла в комнату. Софи появилась в проёме, возникла, словно призрак. Лицо её, размытое слезами, казалось фарфоровой маской с трещинами. Она сбросила обувь, и этот простой, бытовой жест был полон такого обречённого доверия, что у меня перехватило дыхание. Я стиснула её в объятиях – не для утешения, а чтобы удержать на плаву. Чтобы самой за что-то ухватиться.

— Что-то случилось? — спросила я.

— Папа… — Она всхлипнула, будто беззащитная маленькая девочка – и это было страшнее любой истерики. — Он сильно расстроился из-за того, что я ушла с «Фидеса»… Расстроился – это ещё мягко сказано. Он назвал меня самым большим разочарованием в своей жизни… после брата…

Я почувствовала, как что-то в моей груди закостеневает, превращается в щит. «Забери её боль. Стань для неё крепостью». Прижавшись к ней всем телом, я ласково, насколько смогла, выдавила из себя:

— Всё наладится, — солгала я губами, в то время как всё нутро кричало, что ничего уже не наладится. Никогда. — Он погорячился, скоро остынет и поймёт, что был не прав.

— Вряд ли, — прошептала она, и её тело обмякло в моих руках, стало беспомощным. Взгляд её огромных карих глаз, словно двух сияющих хризобериллов, блуждал по моему лицу. — Но сейчас… сейчас это всё неважно, моя хорошая. Потому что ты здесь…

И она потянула меня за собой. К кровати – как к обрыву.

Матрас прогнулся, будто принимая в себя не человека, а пустоту в бронежилете из плоти. Я боялась этого – и желала этого всей душой. Встать, уйти, солгать о нездоровье – всё это требовало усилий, а лежать было легко. Лежать рядом с ней было тяжелее, чем лгать, но легче, чем сопротивляться.

София прижалась щекой к моей. Кожа её была влажной от слёз истощения, от того, что сил больше не было. В её тяжёлом дыхании было что-то чудовищно живое – и после месяцев пустоты внутри меня, после тишины, где голосами обладали лишь призраки, её всхлипы казались оглушительно громкой, невыносимо реальной музыкой. И я зажмурилась – от боли, с которой это живое тепло входило в ледяное пространство.