Погоня за Судьбой

— Ключ оставила, значит… Тогда дуй вниз, во двор, раз тебе нечем заняться. Поможешь дедушке – всё равно бездельничаешь. — Он в нетерпении уставился на меня. — Ну, что стоишь столбом?! Человеческого языка не понимаешь или у тебя модуль-переводчик сломался?

Развернувшись, я ссыпалась вниз по ступеням и вышла на середину двора. Старик уже стоял, облокотившись на перила балюстрады. Он вытянул костлявую руку и указал пальцем на дальний угол двора, за одну из машин.

— Вон там зелёный шланг, бери его… Теперь открывай краник в стене. Да не этот, дурочка с переулочка! Левый! — каркнул он, и мне вдруг захотелось облить водой его самого. — А теперь поливай. Гвоздикам и гибискусам – побольше… Цветы не повреди, бестолковщина! Лантанам воды поменьше, они не жадные…

Интуитивно я поделила для себя весь дворовый гербарий на цветы, кусты и деревья. Старик зорко следил за мной и покрикивал, если я вдруг делала что-то не так.

… — Это не гацания! Гацания – жёлтые, а красные – это пеларгония! Вот же разиня! И чему вас только учат в школах!

— Не надо на меня так орать! — возмутилась я, борясь с желанием окатить прохладой вздорного деда. — В школе меня не учили названиям всех цветов этой планеты!

— Сейчас в школах учат стакан до рта доносить да зад подтирать! — парировал он. — Остальное молодёжь на улицах добирает… Ну что, здесь закончили? А теперь сделай напор побольше и вон тех, за калиткой, порадуй. С кустами поделись, с деревьями!

Выкрутив кран, я встала в проёме калитки и открыла клапан на оконечнике шланга. Вода широким веером понеслась над землёй, окропляя колыхавшиеся на тёплом ветру заросли, одаряя их влагой.

— Вот так! Не скупись, раздай всем жаждущим! — торжествующе кричал дед.

Облив наконец все близлежащие заросли и деревья, я вернулась во дворик и поднялась на второй этаж. Дед снова сидел в своей качалке и что-то сосредоточенно записывал мелкими, убористыми буквами в большую тетрадь в красном кожаном переплёте.

Увидев меня, он положил блокнот и спросил:

— Так кто твоя подруга?

— Софи Толедо, — ответила я.

— Ага, ясно, ясно… То к ней мальчики ходили, а теперь вот – девочки. — Он наморщил лоб и покачал головой. — Спасибо хоть, что не урод какой-нибудь бесполый или чернозадый любитель халявы.

— Вам чем-то не угодили чернокожие? — спросила я.

— Их стало слишком много. Но это только полбеды. — Лицо его выражало сожаление и горечь. — Настоящая беда в том, что они здесь чувствуют себя как дома, а ведут себя так, будто это поляна для пикника, которую можно засрать и отправиться дальше… Вчера соседку Инес обступили, денег за «выезд» требовали. За выезд из собственного двора! А её сын, мой крестник, на той неделе попал в больницу. Не угодил им взглядом. — Губы старика сжались в гневную полоску. — Они срут там, где едят, обижают и унижают наших женщин, а убирают за ними наши мужчины – коренные жители, униженные и раздавленные собственной властью… А, ну его к дьяволу…

«А разве это не ваше поколение продало им эту поляну для пикника?» — подумала я. — «За дешёвую рабочую силу, за голоса на выборах, за иллюзию экономического роста. За ничегонеделанье. Вы сами открыли ворота и теперь жалуетесь, что вошли не те гости».

Но я промолчала. А он махнул рукой и отвернулся к далёкому морю, по которому бежали солнечные блики, давая понять, что наш с ним разговор окончен. Уходя, я мельком бросила взгляд на большой блокнот на столике – на нём витиеватыми буквами было начертано: «Туда и обратно».

Квартира Софи располагалась на третьем этаже. Я приблизилась к двери, приложила карточку к считывателю, и замок едва слышно щёлкнул. Оказавшись внутри, заперлась. В прихожей тут же зажёгся мягкий свет, а откуда-то из короткого коридора донёсся звук – торопливое щёлканье и заливистый птичий щебет. Раздвижная дверь в японском стиле была закрыта, сквозь матовые стёкла ничего не было видно – но звук шёл прямо оттуда.

Сняв обувь, я осторожно сдвинула дверь и оказалась в просторной комнате с высоким потолком.

Первое, что я увидела – это крошечную птичку, похожую на канарейку, с переливавшимся всеми цветами радуги оперением. Она сидела на жёрдочке под самым потолком и изучала меня любопытными глазами. Через секунду она соскочила вниз, сделала полукруг по комнате и зависла напротив, трепеща крылышками. Ещё мгновение – одна из стен словно бы вспучилась, и на ней возникло бледное лицо – очень детальное и подробное, на котором можно было разглядеть даже поры на коже.

Женский голос, взявшийся из ниоткуда, вежливо попросил:

— Пожалуйста, представьтесь.

— Лиза Волкова, — слегка опешив, ответила я. — Софи дала мне свой ключ, и я…

— Оповещение о проникновении в дом отправлено хозяйке квартиры, — отчеканил голос, а птичка, в последний раз обдав меня лёгким дуновением воздуха, взмыла под потолок и заняла место на жёрдочке, неотрывно сверля меня глазами-камерами.

Глядя на себя, стоящую на пороге комнаты, я восхищалась тем, насколько в деле имитации жизни шагнули технологии. Робоптаха была выполнена столь изящно и натуралистично, что я мельком подумала – нам на «Виаторе» для полного счастья не хватало именно такого устройства. Просыпаться под такой будильник было бы настоящим блаженством. Кстати – интересно, сколько у неё функций?

— Как тебя зовут? — спросила я у птицы.

— Моё имя Жозефина. Я – домашний помощник.

— И что ты умеешь?

— В мои функции входит: регулярный уход за помещением, ведение календаря и планирование времени, администрирование расходов и покупок, прогнозирование и наблюдение за погодой… Входящее сообщение – получен ответ от хозяйки квартиры – вам даны полные права на управление системой. Дайте знать, если что-нибудь понадобится.

Экран вспыхнул голограммой – идеальным, стерильным миром, где у каждой вещи было имя, статус и инструкция. Я стояла посреди этой белизны, чувствуя себя грязным пятном на снегу. Квартира Софи была образцово-показательной клеткой будущего – белые стены, мягкий свет, гигантская кровать, поглощавшая центр комнаты, как оазис в пустыне минимализма. Единственное окно смотрело не на улицу с её грязью и хаосом, а на холмы – на тщательно отобранную, приглушённую реальность.

— Доложи статус, — сказала я, и голос прозвучал чуждо в этой тишине.

ИИ затараторил безупречным, лишённым тембра голосом:

— Сегодня двадцать четвёртое января, тринадцать часов и три минуты. Погода ясная, без осадков, двадцать девять градусов тепла, ветер юго-восточный, четыре метра в секунду. Предыдущая активация: семнадцатое января, Изабелла Толедо. Статус энергоблока: полностью исправен. Статус солнечных батарей: полностью исправны. Статус водяного фильтра: полностью исправен, чист. Статус холодильника: полностью исправен, пуст. Список рекомендуемых ресторанов выведен на главный экран. Музыкальные рекомендации на основе предпочтений выведены в быстрый поиск…

Мир свёлся к списку параметров. Это было успокаивающе и одновременно тошнотворно.

Я осмотрелась. Весь этот «последний писк» технологической моды – ультразвуковые шкафы, роботы-уборщики, молекулярные-принтеры – был замурован в стены, как постыдный секрет. На кухне меня встретил холодильник-монолит – биополимерный, сияющий фосфоресцирующим зелёным светом, пустой и гордый этим. Я ткнула в его упругий, студенистый бок. Он подался, как живой, и тут же восстановил форму. Прямо как всё вокруг – воздействуй на него сколько угодно, он прогнётся и вернётся в исходное, безупречное состояние.

И тут, среди этого холодного совершенства, я увидела её – маленькую капсулу робота-теплицы. В ней цвели фиалки. Настоящие, сине-голубые, пахнущие не антистатиком, а землёй и жизнью. Такой архаичный, почти музейный экспонат.