Погоня за Судьбой

Водитель лишь зарычал в ответ, наматывая круги вокруг своей помятой машины. Я пристроилась в тени дерева, как зритель в ложе, и вскоре с небес, с лёгким гулом антигравов, спустился полицейский глайдер цвета болотной тины. Из него вылезли двое, с видом людей, вынужденных разгребать чужой бардак в выходной.

— Санчо Рубио, — без эмоций констатировал один, глядя на плюшевое существо. — Снова?

— Мы… играли, — сквозь зубы выдавил Санчо.

— Родители опять будут в слёзы. Что ты маме скажешь, когда вернёшься домой?

— А чё она мне сделает? — в голосе зазвенела наглая, отработанная бравада. — Я права знаю!

Водитель вдруг вмешался, срываясь на крик:

— Какие тебе, выродок, права?! — Он рванулся вперёд, и полицейский едва успел вставить плечо между ними. — Вас, падлы, по домам не бьют, вот вы и распоясались! По-хорошему не понимаете!

— Сеньор, успокойтесь! — Голос полицейского стал жёстким. — Статья четырнадцать, закон о защите прав детей. Ещё слово – и я вас оформляю.

— Да я… он…

— Вальдес, вызывай скорую, — бросил полицейский напарнику, а затем наклонился к парню. — Санчо, тебе через два с половиной года двадцать один. Все поблажки кончатся. Одумайся, пока не поздно.

— Два с половиной года! — Санчо фыркнул, и в этом звуке был весь цинизм его поколения. — Да за это время нейронка нового поколения сменит три релиза! Выйдет пять сезонов «Вечных Ёлок»! Я живу сейчас, старик! Ваше «потом» уже никому не нужно! И я хочу жить в своё удовольствие! И никто мне не помешает! А вас, сеньоры, ювенальная полиция сожрёт без соли. Вот так-то!

Я видела, как у водителя налились кровью даже уши. Он задыхался, не в силах вымолвить ни слова. Система защищала не его, сознательного гражданина – она защищала идиота в костюме вишни…

Следующие несколько минут Санчо сидел на бордюре и охал, схватившись за колено, а полицейские составляли протокол. Водителю была обещана полная выплата по страховке. Компания дождалась прилёта аэромобиля скорой помощи, в который, окутав одеялом, погрузили «вишню» и увезли в неизвестном направлении. Вскоре улетел и полицейский глайдер, водитель сел в машину и скрылся за поворотом, а я осталась стоять, глядя на пятно на асфальте рядом с оставленной одинокой плюшевой головой вишни. Пятно грязи, как идеальная метафора этой эпохи, что уже обзавелась гимном и эпиграфом.

Невзрослеющие дети играют в свою игру со смертью, потому что им было скучно. Их жизнь в вывернутом наизнанку мире была настолько безопасна и пуста, что им приходится выдумывать себе адреналин. И самое страшное было в том, что их защищали. Система обнимала их, этих самоубийц в плюшевых костюмах, и шипела на тех, кто осмеливался им помешать.

Они не боялись машин. Они боялись скуки – и это было куда страшнее…

* * *

Солнце въелось в яркую синеву неба, словно раскалённая монета, вплавленная в эмаль. Жара стала осязаемой, тяжёлой пеленой – я скинула куртку, и та повисла на плече мёртвым грузом. Коттеджи сменились домами-коробками побольше, и я вышла на проспект.

Он был живописен, как разбухшая в воде открытка. Под ногами хрустело битое стекло, пластиковые бутылки катались на ветру, словно побелевшие на солнце черепа. Воздух гудел от какофонии жизни: из машин-дискотек рвалась музыка, из парка в отдалении нёсся визгливый хохот, кто-то пьяным басом орал из окна, сопровождаемый звоном бьющейся посуды.

Навстречу прошла процессия существ в неоновых лохмотьях, размалёванных так, что не понять – это маска или лицо. Они обсуждали вчерашнюю оргию с такими подробностями, что становилось стыдно. Мимо пронеслись на грависамокатах трое – задом наперёд, с вызовом глядя на мир, который, как они знали, не посмеет их наказать. Премия Дарвина ждала своего героя, и они рвались в финалисты.

Это была не жизнь, а её яркая, гротескная симуляция. Пародия на беззаботность. Я миновала отели, из которых, как из перезрелых плодов, вываливались толпы туристов. За заборами шумели аквапарки – храмы потребления простых удовольствий…

И вдруг – тихая, едкая зависть, как укус на коже.

Я завидовала им – не их веселью, а их незнанию. Их миру, где самое страшное – это проиграть в рибблинге или не попасть на вечеринку. Они купались в своём невежестве, как в тёплом море, и были счастливы, они не носили в себе пустынь Пироса, болот Каптейна и леденящего ужаса, что проникает в душу сквозь тьму. Их реальность была плоской, удобной, и чертовски далёкой от моей…

Я шла, и мне вспомнился закон – мой собственный, выведенный в противоположность эйнштейновскому принципу гравитационного замедления времени. Закон ускоренного времени благополучия. Сытная праздность перемалывает дни в пыль быстрее любой гибернации. Я знала это. Я пережила это на ныне погибшей Циконии, где месяц счастья испарился, как капля на раскалённом камне, не оставив ничего, кроме горького осадка соли на губах и чувства, что тебя обокрали…

И вот, контрастом всей этой мишуре, передо мной возникло спасение – тихий трёхэтажный дом с аркой. Оазис. За аркой открылся дворик-колодец, прохладный и уютный. С одной стороны – заброшенные машины, с другой – стройные шеренги горшков, клумб, баночек с рассадой. Жизнь – но другого сорта. Ухоженная, тихая, частная.

И музыка. Она лилась сверху, со второго этажа. Не бит, не рёв – настойчивая, живая виолончель и пронзительная скрипка. Они сплетались в нервный, трепещущий узор, который бился в такт моему собственному беспокойству. Я поднималась по мраморным ступеням, и звук нарастал, обволакивал, становился почти физическим. Смычок водил по моим собственным нервам.

Миновав пролёт, я увидела человека. Щуплый и белоснежно седой, он сидел спиной ко мне в кресле-качалке у планшира, который отделял затенённую галерею второго этажа от внешней стороны дома, выходящей на аллею. По ту сторону дороги над одноэтажным коттеджем открывался вид на синюю полоску воды – далёкую, недосягаемую, как сон, отделённую от нас плешивыми увалами и низкими разноцветными домиками.

Музыка подошла к кульминации, к тому болезненному, прекрасному разрыву, после которого может быть только тишина. И на самом высоком, удушающем звуке – оборвалась. Портативная колонка, стоявшая на столике возле кресла, смолкла. Человек повёл плечами, кресло скрипнуло, развернулось, и из тени на меня уставились два бледных, внимательных водянистых глаза.

— Ноябрь, — слабым старческим голосом произнёс человек. — Не правда ли, прекрасная музыка? Рихтер написал её полтора века назад, а она до сих пор берёт за душу.

— Да, очень сильная композиция, — согласилась я, разглядывая незнакомца.

— Ты знаешь, про что она? — спросил он и испытующе уставился на меня.

Лёгкая рубашка с коротким рукавом обнажала тонкие морщинистые руки, аккуратные серые брюки со стрелками дополнялись светлыми летними туфлями. Рядом, на дощатом столике, возлежала трость.

— Наверное, про старость, — ответила я первое, что пришло в голову.

— Какая старость, дурёха?! — проворчал он. — Она про быстротечность жизни. Про то, что её нужно посвятить чему-то бо͐льшему, чем набивание брюха… Что ты на меня так уставилась? Никогда стариков не видела?

— Я видела много стариков. — Я вдруг вспомнила дядю Ваню и его «Виатор». — Один из них даже переселился в тело робота, чтобы ещё немного покоптить наш воздух.

— Трусливый человек, боящийся принять свою судьбу, — фыркнул он. Потом окинул меня взглядом прозрачных глаз с ног до головы, прищурился и заметил: — Я не видел тебя здесь раньше. Как тебя зовут, девушка с железными руками? И что ты тут делаешь?

— Меня зовут Лиза. Я пришла к подруге, но её пока нет дома. — Я машинально нашарила в кармане пару карточек. — Она оставила мне свой ключ.