Погоня за Судьбой

Глава IX. Туда и обратно

Горы проступали из дымки, как призраки, не решаясь явить миру свою истинную мощь. Одни – приземистые, смирившиеся, другие – высокие и полупрозрачные, будто вырезанные из древнего льда. Они стояли молчаливым караулом, и я ловила себя на мысли, что это не стража, а окружение. Тихая, красивая ловушка из камня и зелени.

Где-то за холмами, точно хроническая болезнь, рокотали двигатели космопланов. Звук не приходил через уши – он проникал сквозь подошвы, отдаваясь в костях. Напоминал о том, что мир там, за горами, не кончался. Он просто притаился.

Я шла, а странное, неестественное благополучие обступало меня со всех сторон. Идеальные домики с каменными заборами, словно маленькие крепости. Аккуратные, живые изгороди, подстриженные до состояния зелёной гипотенузы. Робопёс, ведущий на поводке пуделя – готовая аллегория. Бездушная железяка в роли поводыря для живого, но абсолютно декоративного существа. Эпиграф к эпохе.

Мимо проплыл грузовичок, и в его кузове, равнодушно жуя жвачку, стоял пёстрый козёл. Он уставился на меня одним плоским, невидящим глазом – циклоп, наблюдающий за чужой одиссеей. Мы поняли друг друга. Он – пленник, увозимый то ли на убой, то ли на вязку. Я – беглец, идущий неизвестно куда. Мы оба были не на своём месте.

А над этим идиллическим беспорядком, словно шипы на теле планеты, вздымались минареты. Колоколен не было – одни минареты. Их доносимое ветром пение, тонкое и печальное, сплеталось с басовитым рёвом далёких кораблей в причудливый гимн эпохе, у которой уже был эпиграф. Древняя вера на фоне ультрасовременного бегства…

Я шла, и солнце медленно ползло по небу, словно тяжёлая золотая монета. Вокруг текла жизнь – размеренная, политая, постриженная. Жизнь, которая могла бы быть моей, если бы я согласилась забыть, кто я, и зачем пришла.

Ночной кошмар цеплялся за сознание крючьями. Каждый шорох кустов, каждый скрип ветки – почти сигнал камертона, возвещавший его возвращение. Я шла, вжимая голову в плечи, кожей ощущая невидимый прицел на спине, но вокруг царила лишь идиллия – предательски спокойная, яркая, как изображение с открытки.

Я заставила мозг переключиться на Гагика, на его пакеты, звенящие бутылками. В голове сложился абсурдный образ – усатый гурман, везущий своим в далёкую Армению каплю солнечного вина посреди вселенского хаоса. Это была хорошая мысль – простая, человеческая. В ней не было места чёрным костюмам и беззвучным камертонам.

Но от хороших мыслей до паранойи – один шаг. Мой внутренний взгляд сам наткнулся на невидимые стены, внутри которых мы все томились. Границы. Они были призрачными для тела, но абсолютными для кошелька.

«Счетовод» – вот истинный бог этого мира. Не Зевс и не Аллах. Алгоритм.

Он видел всё – буквально. От щелчка кассового аппарата, продающего тебе бутылку воды, до последнего выдоха этой бутылки на свалке. От твоего нервного поискового запроса к нейросети до холодного пота на спине после него. Он просеивал наши жизни, как песок, в поисках зёрнышка аномалии, он дремал в серверах, переваривая триллионы транзакций, и ему было плевать на судьбы. Но если его тикающий разум замечал сбой, диссонанс – он просыпался, и тогда его внимание было холодным и абсолютным, как вакуум за иллюминатором. Он принимался за корректировку.

Транспорт? Каждая машина была добровольным надзирателем с родным чипом-соглядатаем в сердце. Попытка вырвать его – моментальный сигнал бедствия, маяк для карающей десницы закона. Мир был прозрачным аквариумом, где можно было плавать куда угодно, но тень от твоего тела всегда падала чётко на цифровое дно, готовое к анализу.

Мы с «Виатором» когда-то были грязным пятном на этом идеальном холсте. Наш «Шинзенги», воскрешённый из системного небытия гением Кардана, был призраком. Тенью, у которой не было оригинала. И именно эта призрачность спасала нас вплоть до истории в Институте. Полиция смотрела в «Счетовод» и видела… ничего. Пустоту, где должен был быть аэромобиль. Технический сбой, аномалию…

Теперь аномалией была я. Пешком, с чипом-кодировщиком, без маячка, без сетевого шлейфа, преследующего большинство из нас, людей – но от этого не становилось легче. Потому что «безнаказанность» здесь была иллюзией для мелких сошек. Для тех, кого система терпела. А для таких, как я, она была тихой ловушкой. Уютной открытой клеткой, дверца которой захлопнется в самый неподходящей момент, когда цифровой пазл сложится, и безликий бог алгоритмов выдаст приговор: «Найдена. Изолировать. Утилизировать».

Я шла по солнечной улице, а по коже полз холодок, ведь я была невидимкой лишь до той поры, пока на меня не обратит своего взгляда Система…

* * *

Не успела я опомниться, как из переулка выпорхнуло нечто, чуть не сбив меня с ног. Плюшевое чудовище в малиновых штанах с гигантской головой вишни с идиотской ухмылкой поскакало по тротуару, нелепо дрыгая конечностями, и рвануло на проезжую часть – прямо под колёса седана.

Тишину разорвал визг тормозов, лязг металла и восторженный вопль из-за угла:

— Йу-ху-у!

«Вишня», ловко увернувшись от бампера, шмыгнула в переулок. Оттуда, из двора тут же раздавалось радостное многоголосое гиканье. Машина тем временем тронулась с места и, крадучись, поползла дальше по улице, а я решила заглянуть в переулок, ожидая увидеть если не психушечку, то хотя бы подпольный карнавал.

На лужайке кучка подростков, вся в дизайнерском тряпье и кричащих имплантах, облепила того, кто снимал с себя плюшевую голову. Пот лился с него ручьями.

— Амадо, ну чё, продул сотку! — заорала девчонка с розовыми дредами.

— Да иди ты! Я чуть башкой в капот не вписался – это ж метра два, не меньше!

— Мне с дерева виднее – ты за три метра отскочил, как ошпаренный!

— В этом уродском костюме ещё и не так отскочишь… Жарко, блин, как в сауне!

Костюм, пахнувший потом и дешёвым плюшем, перекочевал к долговязому пацану.

— Счас я вам, сопляки, мастер-класс устрою, — бубнил он, натягивая малиновые штаны. — Амадо, смотри и плачь.

Две девицы с ногами, как у цапель, затопали и заскулили:

— Санчо-о-о! Санчо – краш!

Наконец, Санчо влез в плюшевую вишню.

— Лайкайте на «Ю-Токе», ребзя! Санчо Рубио в деле!

И поплёлся, цепляясь за кусты, к дороге. Толпа хлынула за ним, проигнорировав меня, как уличный фонарь. Я поймала за рукав замыкающего – тощего парнишку с сияющим чипом на виске.

— Что за цирк у вас тут? — спросила я.

Он окинул меня взглядом, полным презрения к невежде:

— Ты чё, с Луны свалилась? Рибблинг. Фишка сезона! Ставки, вызов, хайп! Кто ближе к машине проскочит – тот и король.

— И для этого надо рядиться в… это? — Я кивнула на удаляющуюся «вишню».

— А чё? — хмыкнул он. — Во-первых, смешно. Во-вторых, если шандарахнет – хоть амортизация какая-то… Не дошло, да?

Он уже поворачивался, чтобы бежать, когда с улицы донёсся душераздирающий скрежет, глухой «бух» и – овация. Не аплодисменты – именно дикое, животное улюлюканье.

Я вышла из переулка как раз вовремя, чтобы увидеть, как стайка подростков, визжа и гогоча, несётся прямо на меня – и прижалась к стене. Они пролетели мимо, а на асфальте перед помятой легковушкой корчился знакомый плюшевый комок. Из-под него торчали человеческие руки, обхватившие колено.

Из машины тут же вывалился огромный, краснорожий мужчина. Он не шёл – он метался, как раненый бык.

— Полиция?! — Его вопль перекрывал удаляющийся гомон подростков. — Да, опять эти… эти кретины! Да, Сент-Бальдири! Я ему… да я сам не знаю… Дом тридцать девять! Он… он вроде живой ещё!

— Нога… — сдавленно причитал Санчо-вишня, отпихивая от себя плюшевую голову. — Нога, кажись, сломана…