Погоня за Судьбой

— Папа прав, — выдохнула она, и слова её казались пеплом на ветру. — Я всё сломала. Но когда я здесь… Когда я здесь, рядом с тобой, мне всё равно.

Её губы коснулись моей шеи. Этот поцелуй казался печатью, отметкой о собственности, выжженной поверх безнадёжности. Её язык скользнул по моей коже – не со страстью, а с отчаянием молитвы: «Сотри меня и замени собой. Стань моим забвением».

И я не отталкивала её. Не могла. Я просто не держала. Я была для неё кратером, а она – метеором в свободном падении. Рука её скользнула под край футболки, заставляя каждый мускул сжаться в пружину, будто по коже провели лезвием – не надрезая, но оставляя след. Рефлекс. Как перед ударом, которого не видишь, но уже ждёшь всем телом. Прикосновение было не желанным – оно было неизбежным.

— Лиза… — её шёпот обжёг ухо. — Я чувствую, как ты отдаляешься. Но разреши… разреши мне… хотя бы на минуту… перестать быть собой…

«А кем ты станешь?» — завыло во мне. — «Призраком в моих руках? Кем буду я? Кем ты меня видишь? Пластырем для души? Но я же не спасение, я труп… Ты ищешь жизни в трупе, Софи. И я позволю тебе, потому что трупу уже нечего терять…»

Когда её губы вновь коснулись моего горла, по спине побежали мурашки – древний, животный сигнал. Сигнал о том, что замок щёлкнул, кто-то вошёл в мой личный ад без моего разрешения, а я… просто наблюдаю. Моя рука, безжизненный мехапротез, медленно, будто против воли, поднялась и легла ей на спину. Это всё, на что я была способна.

Она обняла меня, вдавила в себя, пытаясь сломать ту пустоту, что росла между наших тел. Я целовала её слёзы, её боль, её разбитость – не из нежности, а из отчаяния, пытаясь своим ядом нейтрализовать тот, что струился по её венам.

Мы занимались любовью, словно хоронили друг в друге всё, что в нас ещё могло чувствовать боль. Каждое чудовищно ласковое прикосновение было попыткой залатать дыру в собственной душе чужим телом, и в этой тихой, отчаянной борьбе двух утопающих родилось что-то страшное и прекрасное. Нет, не любовь.

Это был договор о совместном падении…

Когда всё было кончено, её тело содрогнулось и обмякло, а глухой, подавленный стон растворился в жаркой комнате. Дыхание наконец выровнялось, став глубоким и умиротворённым. Я лежала, глядя в потолок, и в голове крутилась одна-единственная, простая, ужасная мысль: «Это случилось. Я впустила её. И теперь она обречена…»

* * *

Вечер наступал медленно, нехотя. Горы укутывались дымкой, облака плыли рваными перьями, выкрашенными в багрянец невидимого солнца. Сумерки принесли прохладу, но не облегчение, а лишь новую оболочку для усталости. Она шла откуда-то из-за седых сопок, падала на степь и едва слышно подвывала в ловушке внутреннего дворика. Давешняя калитка была почти под нами, и с балкона я наблюдала те самые растения, которым по велению вздорного старика дарила драгоценную влагу несколькими часами ранее.

Кофе стоял между нами в белых фарфоровых чашках. Нейтральный наблюдатель. Дымился, остывал, не спрашивал. Третий за столом, которому мы ничего не должны были объяснять.

— Ты сделала то, что хотела? — спросила я.

— В общем, да. — Софи неопределённо мотнула головой. — Зашла через папин компьютер в сеть базы, загнала на расшифровку массив данных с астероида. Не знаю, сколько времени это займёт, но нейросеть должна справиться быстро. Лишь бы никто не заметил падения производительности на других операциях…

Со стороны гор вламывались какие-то новые звуки – потрескивания и могучие раскаты, словно раз за разом в одной и той же точке за щербатыми утёсами сталкивались облака, порождая электрические оглушительные взрывы с напряжением в миллионы вольт.

— Помимо того, что ты инженер, ты ещё и хакер? — я удивилась – так легко и непринуждённо она всё это сказала, будто делала каждый день.

— Да прям уж. — Софи усмехнулась и сделала глоток. Рефлекторно поморщилась, когда ещё один, особенно сильный раскат захлестнул наш балкончик. — Папа свой пароль удалённого доступа уже лет десять не менял, а я за это время успела изучить сеть вдоль и поперёк. Они там вообще забыли о безопасности, все на расслабоне. Они все думают – чего им напрягаться? Космофлот исправно даёт деньги за аренду базы, «Крайслер» с подрядчиками обслуживает корабли… Знай себе, сдавай площади да послеживай за автоматикой, чтобы флотские друг в друга не вреза́лись и не сыпались кусками на головы персонала… Но теперь-то всё точно изменится.

— Почему? — спросила я.

Она ответила не взглядом, а рукой – легонько положила ладонь мне на запястье, как если бы проверяла пульс. Я не отдёрнула руку. Позволила ей держать, а себе – быть проводником этого странного, похожего на любовь тока, который ещё не выжег изнутри окончательно.

— Та история с Вратами… Наша с тобой история. — Она взглянула на меня и улыбнулась. — Там какая-то большая суета, связанная с Пиросом. Идут приготовления… Ты же слышишь, да? Весь день гудят, как пчёлы – аж уши закладывает… Папе теперь не до отдыха.

— А кем числится твой отец? — спросила я, повысив голос, стараясь перебить шум.

— Он командир базы и, наверное, самый дисциплинированный человек здесь… Но это не его! — Софи смотрела куда-то вперёд, а я невольно любовалась филигранным профилем её лица. — Я из года в год вижу, как в нём гаснет огонь. Он задыхается в этом тухлом бюрократическом болоте. Ему кажется, что его похоронили заживо в этой должности, списали за ненадобностью, и в чём-то он прав – что может быть хуже для боевого офицера, чем сидеть на складе – пусть даже за огромную зарплату?

Я проследила за взглядом Софи и повернула голову на звук. Неторопливо поднимаясь и помигивая многочисленными огнями, из-за горы показалась титаническая летающая машина. Чёрная, продолговатая, с рублеными изломами линий, она рокотала и трещала, ослепляя точками многочисленных двигателей, словно синими факелами десятков сварочных горелок. Рядом с ней, почти теряясь на фоне громады, нетерпеливо кружили полдюжины кораблей поменьше.

До взлетающего сверхтяжёлого военного корабля отсюда было километров десять, но пол под нами ходил ходуном. Под ударами раскатистого гула мы наблюдали за кружащей вдали россыпью огней, пока нагруженный исполин преодолевал притяжение Земли и натужно отдалялся от поверхности.

— Они что, загнали «Голиаф» на наземную базу?! — воскликнула я.

— Нет, ты что?! Это же «Колеоптера», транспортник! «Голиаф» раз в пять больше – и он никогда не сядет на Земле, потому что потом уже не сможет взлететь!.. Пошли отсюда! — Софи показала большим пальцем через плечо. — Здесь стало слишком громко!

Закрыв балкон, мы выбрались на внешнюю балюстраду – здесь гул и треск были не такими оглушающими. Облокотившись на перила, мы глядели на вечернее море в отблесках уходящего дня. Правее, дальше по побережью, мерцало зарево курортного городка – там песчаная береговая линия представляла собой сплошной прогулочный бульвар со жмущимися к нему дорогими отелями, утопающими в яркой иллюминации.

Проследив за моим взглядом, Софи пояснила:

— Раньше первая линия была дальше, ниже по побережью. Когда пришла большая вода, а берег отступил, она ушла под воду. Потом, когда уровень воды более-менее установился, отели отстроили заново. Это было ещё до моего рождения…

— Насчёт твоего папы… — сказала я в продолжение разговора об оставшемся не у дел отце Софи. — Знаешь, мне кажется, для любого занятия есть своё время. Человеческий организм слабеет, возможностей всё меньше, а управлять космическим судном – это довольно тяжёлое занятие. Когда-то, наверное, всем нужно уходить на покой.

Софи хмыкнула.

— Попробуй расскажи это человеку, чья мечта – погибнуть вместе со своим кораблём в каком-нибудь сражении. Он об этом не говорит, но я-то его хорошо знаю.