Погоня за Судьбой

Высокий, мускулистый, с торсом, покрытым сеткой шрамов и полированными стальными пластинами. Штаны из армейского камуфляжа, массивные берцы с усиленными носами. Но главное – лицо. Его левую половину закрывала матовая титановая пластина, в центре которой, как рубин в перстне, горел искусственный глаз, бездушно сканирующий толпу. Он вышел в центр, встал под свет, ударил кулаком в грудь – звонкий металлический лязг – и медленно повернулся, демонстрируя свою мощь.

— Поприветствуем! — грянул из динамиков поставленный, глубокий голос конферансье. — Победитель прошлогоднего турнира! Девятнадцать боёв, одно поражение! Его имя вам хорошо известно – непревзойдённый Илья Муромец!

Зал взорвался рёвом – аплодисменты, свист, выкрики. Тем временем в противоположном конце арены открылся второй проход, и в круг красного света вышло… нечто.

Верхняя часть – обычный мужчина, даже худощавый. Но ниже пояса… Ноги. Механические, но не человеческие. Они были выгнуты назад, как у кузнечика или богомола, с острыми, шипастыми суставами. Лицо скрывала пугающе натуралистичная маска – гибрид разлагающейся плоти и хитинового покрова насекомого. Существо поджало ноги и… с силой выпрямило их, сделав в воздухе сальто с немыслимой, неестественной лёгкостью, чтобы бесшумно приземлиться в готовой к прыжку позе.

Рядом со мной Боцман невольно поёжился.

— Блин, от этого урода у меня мурашки… Но сегодня он покажет класс. У меня на такое чутьё… Илюше придётся несладко.

Конферансье объявил:

— В красном углу ринга начинающий, но уже очень результативный боец! Пять боёв, ни одного поражения! Ставр!

Зал загудел по-новому – не с восторгом, а с любопытством с примесью брезгливости.

— Бой начинается!

Прозвенел гонг – чистый, ледяной звук, режущий гул толпы, и противники, замерев в стойках, словно два хищника, оценивающе вперились друг в друга. Первым двинулся Ставр – сделал даже не шаг, а отскок. Он отклонился назад, и одна из его механических ног выстрелила вперёд, как стальная плеть, с воющим свистом рассекая воздух в сантиметре от лица Муромца. Тот вильнул корпусом с неожиданной для его массы скоростью, и его рука – настоящая, живая, обвешанная усилителями – метнулась вперёд. Он не бил – он схватил. Пальцы его впились в стальной сустав ноги Ставра.

А затем Муромец рванул на себя.

С оглушительным скрежетом металл проехался по бетону, Ставр, потеряв равновесие, рванулся навстречу и встретил короткий, жёсткий апперкот в челюсть. Хрустнула кость. Второй удар – в солнечное сплетение – заставил Ставра согнуться. Но он не упал. Оттолкнувшись от Муромца, он отлетел к стене, отскочил от неё, как мячик, и с разворота, используя инерцию всего тела, врезал Муромцу в лицо острой, ребристой поверхностью «бедра».

Илья рухнул на пол, а зал ахнул.

Но Муромец был не так прост – он поднялся, медленно, потряхивая головой. С кожи возле титановой пластины сочилось что-то – то ли смазка, то ли кровь. Его искусственный глаз горел теперь яростным красным светом.

Ставр приплясывал на своих жутковатых ногах, перескакивая с одной на другую, дразня. Муромец рванулся вперёд – тяжёлый, как танк. Ставр отскочил, пригнулся и всадил кулак ему прямо в центр груди, в стальную пластину, но уйти от ответа не успел – Муромец снова поймал его за ногу.

В этот раз он не просто дёрнул – он закрутил. Схватившись обеими руками, он с низким, звериным рёвом раскрутил Ставра, что секунду назад был невесомым кузнечиком, и со всего размаха швырнул в бетонную стену ямы.

Удар был страшным – глухой, влажный шлепок, смешанный с треском ломающихся сервоприводов. Ставр осел на пол, его механические ноги дёргались в конвульсивном, неконтролируемом танце.

Часть трибун вскочила.

— Порви его, Илюха!..

— Ставр, твою мать! Я же на тебя поставил!..

Но Ставр поднялся. Медленно, с трудом, пошатываясь – одна из его ног теперь волочилась. Муромец неумолимо надвигался на него, будто гора гнева и металла. Казалось, всё кончено.

Ставр сделал едва заметное движение рукой – финт. И в тот же миг его рабочая нога – та самая, что волочилась, – выстрелила вперёд с немыслимой скоростью. С места, из самой глубокой подготовки – в опорную ногу Муромца, чуть ниже колена, в слабое место – в шов между биологией и механикой.

Раздался не хруст, а отвратительный хлюпающий звук рвущихся тканей и ломающейся гидравлики. Муромец, не издав ни звука, рухнул, как подкошенный дуб. Упал на спину и замер. Только грудь тяжело, прерывисто вздымалась.

Воцарилась тишина – а следом зал взорвался. Голос конферансье перекрыл шум и гам:

— И победителем становится Ставр! Первое поражение Ильи Муромца в этом сезоне!

В зале зажёгся свет – яростный и беспощадный. Кто-то аплодировал и улюлюкал, кто-то рвал на себе волосы, раздался недовольный вопль:

— Да как так-то вообще?! Я, блин, целую кучу бабла поставил, в долги влез по самые уши!..

Бой окончился быстрее, чем я успела осознать его течение. Я подошла к самому краю галереи, к холодному ограждению. Внизу на арене уже суетились люди – двое в спецовках вынесли носилки и с трудом водрузили на них неподвижное тело Муромца. Он был жив – грудь ходила ходуном, но его карьера, судя по тому, как неестественно была вывернута нога, закончилась. Или, как минимум, была поставлена на паузу.

А жутковатый Ставр с его маской, которая, казалось, теперь ухмыляется, уже исчез в тёмном проходе вместе со своим помощником.

Я стояла, сжимая перила своей новой, идеально работающей рукой. В ушах ещё звенел гул толпы, свист рассекаемого воздуха и хлюпающий звук рвущейся плоти, а в кармане лежали мои жалкие, последние деньги. В голове же, холодной и ясной, уже складывался план…

Следующий бой был квинтэссенцией грубой силы против хитрости. «Черепаха» – детина, с головы до пят закованный в самодельные стальные латы, словно средневековый танк, – против «Спрута». Тот был хитрее – к своим плечам он приладил ещё пару гибких механических манипуляторов. Идея была неплоха, но исполнение хромало – дополнительные конечности мешали друг другу, путались и переплетались. «Черепаха» просто взял и пошёл вперёд, как бульдозер, поймал одно из щупалец, дёрнул на себя и, когда «Спрут» потерял равновесие, просто навалился на него всей своей массой. Хруст был слышен даже на галерее. Победа безоговорочная, скучная и предсказуемая.

Третий поединок оказался иным. Менее скоротечным – и более личным. «Кобра» – девушка, стройная, как клинок, всё тело которой было исписано синими узорчатыми тату, изображавшими чешую. Её противником был «Алекс». Просто Алекс. Огромный, лысый, с лицом, на котором, казалось, никогда не было ни одной мысли, кроме желания ломать. Их бой был не состязанием техники, а медленным, жестоким балетом. «Кобра» уворачивалась, изматывая соперника, словно змея, и в конце концов, поймав его на грубой ошибке, обвила его руку своими ногами и с неестественным, кошмарным хрустом вывернула сустав. Алекс рухнул на пол с тихим, почти детским всхлипом. Имя… кличка… В этой яме они не имели значения – было важно лишь то, сможешь ли ты встать.

Когда шоу закончилось, а густая, возбуждённая энергия в зале начала рассеиваться, из неприметной двери в дальнем конце галереи вышел неброско одетый худой тип и, сунув руки в карманы, неторопливо направился в сторону гостей.

Джинсы, клетчатая рубашка, простенькие потрёпанные кеды – он резко выделялся на фоне разномастной толпы байкеров и панков, которые поглядывали на него с уважением, смешанным с лёгкой опаской. Его приветствовали, он отвечал лёгкими кивками головы, будто приветствовал вассалов, всем своим видом показывая, что он здесь главный. Боцман всё это время стоял рядом со мной, не желая, видимо, оставлять меня без присмотра – наверное, боялся, что я сейчас полезу на арену. Я повернулась и спросила: