Малика

— Но я все не могу выплатить долги…

Малика фыркнула, сдерживая смех.

— Это мелочи, Девлин. Шибач не чахнет над каждой монетой. Ты бы поспал лучше.

Гном чуть нахмурил брови, усиленно соображая, а затем кивнул и осторожно улегся обратно. В темноте, впрочем, все еще блестели его испуганные глаза.

Малике не было его жаль. Она знала, кто он и какими методами он добивался своего положения. Но в нем все еще не было нужной харизмы, и в скором времени это обещало сыграть с ним злую шутку. Обычными прилюдными казнями не добиться верности. Наверняка его окружают такие же трусы, как и он сам, подумала Малика, все-таки выбираясь из душной повозки на промозглый ночной воздух. Анита заворчала что-то во сне, но не проснулась.

Кадаш вздохнула и с почти осязаемой тоской взглянула на огни таверны в глубине деревни. Она понимала, что ей лучше не светиться там и поэтому обреченно поплелась к одному из костров, разожженных паломниками. Стараясь не привлекать внимания, гномка уселась на один из камней чуть поодаль от четырех стариков, греющих руки и тихо переговаривающихся между собой, и бережно достала из сапога сложенную впопыхах записку. Текст был вызубрен вдоль и поперек, но Малика все равно не могла успокоиться, не перечитав ее перед сном.

В неярком свете от костра на дешевой бумаге виднелись буквы, выведенные почти каллиграфическим почерком:

«Шибач собирает своих парней, сальрока. Мы оба знаем, что это значит. Твоя мать хочет видеть тебя сразу после Конклава. Думаю, твое долгое изгнание подходит к концу.

Л.»

Малика неосознанно провела большим пальцем по заглавной «Л» и прикрыла глаза, собираясь с мыслями.

Это не было изгнанием в полном смысле этого слова. Серена Кадаш лишила ее наследства, сказав, что восстановит права, когда Малика сможет подняться. Самостоятельно, без опеки клана.

Не то что бы ее кто-то там опекал. У ее матери были странные представления о формуле успеха.

Малика работала на Банду Шибача уже почти десять лет, и Ран был прав. Она все еще была никем. А это значит, что ее амнистия произошла только потому, что Шибач наконец-то решился уничтожить клан Кадаш.

Это было еще хуже. Ей не хотелось быть чьим-то козырем в глупой игре, но так и выходило: для Шибача она была своеобразным рычагом давления на клан Кадаш, а для клана — своим человеком в Банде.

Она не соглашалась ни на одну из этих дурацких ролей. По крайней мере, осознанно.

С каждым годом Малика все меньше понимала, чего же хочет на самом деле. Ей не хотелось раболепствовать ни перед Шибачом, ни перед матерью, но ее действия так или иначе засчитывались то одному, то другому. Восстановление Хартии в Киркволле — Шибач, намеренный срыв крупной сделки Банды в Викоме — Кадаш, разорение картеля в Старкхевене — Шибач, крышевание Дома шахтеров в том же Старкхевене — Кадаш, ибо Шибач не был осведомлен об этой доле заработка. И так далее.

Самое паршивое в этой ситуации было то, что Малика сама не знала, как вырваться из этого круга без жертв. А жертвы были бы при любом раскладе.

Мысли эти за всю ночь никуда ее не привели. Утро встретило хартийцев колючим морозом и недовольным ворчанием паломников. Анита Ловкачка во весь голос жаловалась на то, что Девлин пихается во сне, а Ран Хмельник хмуро смотрел на Малику, так и не вернувшуюся в повозку. Она сама старалась не смотреть в ответ, нервно проверяя сохранность своих вещей по многочисленным карманам.

Путь до Храма Священного Праха не занял много времени, и вскоре гномы очутились в прохладном полупустом зале, где все собравшиеся были безальтернативно выше них. Малика поежилась, хмуро глядя на кучку людей с редкими вкраплениями эльфов. Маги и храмовники. Лучшая компания, какую только можно придумать.

— Итак, и что я должна делать?.. — обратилась Кадаш к Рану, но осеклась, обнаружив, что тот уже пустился заключать сделки. Остальные хартийцы также разошлись по залу, пытаясь смешаться с толпой.

Не то что бы это могло хорошо получиться у гномов. Малика поражалась, каким образом Шибач вообще додумался послать их как «шпионов». Из них были прекрасные торгаши, это да, но вот шпионы никакущие.

Новые люди все прибывали, и Кадаш все-таки пришлось отойти от входа, чтобы не путаться под ногами. Она хмуро оглядела огромный зал, где можно было выделить определенные группки, кучкующиеся вместе. Некоторые сидели на полу, поняв, что начнется Конклав еще нескоро. Все ждали Верховную Жрицу, но вместо нее на балкончике то и дело возникали люди никому не знакомые, но определенно являющиеся частью Церкви. Они заводили какие-то пространные проповеди, которые слушали от силы человека два-три, а потом уходили. Так продолжалось часа два, в течение которых внутрь храма успело навалить столько народу, что Малика уже с трудом видела, что творится на балконе. Она сама за это время даже не пошевелилась, подпирала одну из колонн, разглядывая людей и изредка натыкаясь взглядом на хартийцев, появляющихся тут и там. Ей не хотелось делать ровным счетом ничего. Малика не представляла, каким образом она должна продавать лириум на Конклаве — обычно за контрабандой к ним приходили сами, и им не нужно было, словно купцам на рынке, кричать вокруг о достоинствах своего товара. Специфика их деятельности была такова, что покупателя им почти не приходилось искать. Так что да, Кадаш совсем не знала, что именно ей нужно сделать, чтобы продать лириум конкретно на этом собрании. Не подойдешь же к первому встречному храмовнику или магу и не скажешь: «Вас лириум, случаем, не интересует?». На самом деле, кажется, остальные хартийцы так и делали — Кадаш заметила, как Ран Хмельник увлеченно болтал с одним из рыцарей на другом конце зала. Почему-то от этого зрелища Малике сделалось тоскливо. Все чаще она замечала, как кто-нибудь из гномов уходил с парочкой храмовников или магов в один из коридоров, ведущих из зала, и обреченно вздыхала.

Вся эта затея все больше казалась ей настоящей идиотией.

Когда вдруг вспыхнувший шум дебатов между балконом и залом стих, Кадаш решилась оторваться от колонны и побрести через толпящихся людей. Однако это решение не обернулось для нее ничем хорошим — в нее почти сразу же врезалась какая-то магичка, принявшаяся сыпать оправданиями в духе «я вас не заметила».

Чушь собачья. Гномы не настолько низкие, чтобы их не замечать. Кадаш была готова поклясться Камнем, что видела людей ростом с гнома — и те не были никакими карликами или детьми.

Прекратив поток извинений, магичка вздохнула и, почесав лоб, почти безнадежно спросила:

— А вы, случайно, не видели моего брата? Он такой же рыжий обалдуй, как и я, только храмовник. И кудрявый еще страшно.

Кадаш хмыкнула, думая оправдаться в свою очередь тем, что выше чужого пупка она не видит, но тут же осеклась. Это было бы лукавством. На самом деле, она успела изучить почти каждого в этом зале.

— Нет, не видела, — в итоге пробормотала Малика. — Тебе стоит подождать, люди до сих пор приходят.

Магичка кивнула и вновь глянула по сторонам, чуть хмурясь. Лишь когда с другого конца зала раздалось раздраженное «Иви, где тебя носит?!» и на нарушителей спокойствия забряцали храмовничьи доспехи, рыжая девушка поспешила покинуть Кадаш, постукивая своим посохом:

— Без конфликтов, будьте добры! — раздался ее строгий голос уже без прежней тревоги о брате. — Маги Оствика под моим протекторатом!

Малика встрепенулась, услышав упоминание родного города, но магесса уже давно потерялась из виду.

Гномка вздохнула, задумавшись, стоит ли ей подойти к магам из Оствика, чтобы заключить с ними сделку — земляки же, как-никак. Эти мысли, однако, быстро исчезли из ее головы, стоило ей увидеть, что у дальней стены, прислонившись спиной к древней каменной кладке, стоял чертов кунари.

Как чертового кунари не замечали на чертовом Конклаве, Малика не знала. Да, его рога были спилены, но кошмарно высокий рост и серую кожу не припишешь никакому другому народу, так что подобное безразличие все еще оставалось загадкой.