Малика

— Не знаю, — пробормотала эльфийка севшим голосом.

Целитель смерил их долгим взглядом, а затем обреченно вздохнул и повернулся обратно к двери, чтобы ее открыть.

— Заходи, — устало сказал он. — Это твои сделали?

Кадаш хмыкнула, занося девушку внутрь клиники и относя ее на ту кушетку, на которую указал маг.

— Если б мои сделали, я бы не узнала. О таком даже стукачи не докладывают, знаешь ли. Нет, нашла ее на улице.

Целитель ничего не ответил, только кивнул.

Сама Кадаш на время осмотра устроилась где-то в углу лечебницы и перевела дух. Андерс завел разговор с эльфийкой, и та начала ему отвечать. Малика даже почувствовала укол обиды на мгновение, но скоро и думать об этом забыла. Тихие голоса успокаивали больной разум, и вскоре, прикрыв глаза, Кадаш задремала.

Она проспала всего ничего, и, когда ее разбудил маг, голова ее болела так, будто ее пару раз стукнули эфесом меча. С трудом сориентировавшись, Кадаш уставилась на Андерса, хмуро смотрящего на нее сверху вниз и будто чего-то ожидающего.

Кадаш очень, очень не любила, когда на нее смотрели сверху вниз.

— Ты вроде куда-то торопился? — заговорила Малика, так и не поняв, что от нее требуется. — Можешь запереть нас, я посторожу девочку.

— Нет, давай ты лучше уйдешь, — скрестив руки на груди, терпеливо ответил маг.

— Ой, да прекрати. Ничего не станет с твоим барахлом, а я за девочку ответственна. Давай, не парься, иди куда хотел. Утром откроешь нас, и мы уйдем.

Андерс еще какое-то время испытывающе смотрел на Кадаш, но затем потер переносицу и вздохнул:

— Хорошо. Утром вернусь.

До утра, на самом деле, оставалось всего ничего.

Когда дверь закрылась, и звук поворота ключа в замке, полоснувший Малику по ушам, прекратился, гномка обратилась к девушке, которая лежала на койке, укрытая тонким одеялом:

— Эй, все хорошо?

— Да, ничего страшного, — бесцветно отозвалась она и, чуть помедлив, добавила: — Спасибо.

— Чего уж там. Тебе правда некуда пойти?

Кадаш осторожно подошла поближе и уселась на пол рядом с койкой, спиной к эльфийке, чтобы ее не смущать.

— Моя семья уже много поколений… служит лордам Холландам, — медленно заговорила она, будто подбирая слова. — Они хорошие господа, но у меня сейчас… не лучшие времена.

— Ты одна? У тебя есть, ну, родители?

— Нет. Мы с младшим братом… одни.

— И ты не можешь вернуться к этим Холландам? Почему?

Кадаш чуть повернула голову в сторону и наткнулась взглядом на чужую тонкую кисть, свешенную с края койки. На бледных запястьях коричневели синяки.

— Все дело в друзьях юного лорда, — спустя короткое молчание, ответила девушка. — Они издеваются надо мной… уже несколько лет.

Малика чуть вздрогнула от безразличия, звучащего в чужом голосе.

— Так это не в первый раз?

— Нет, раньше… это были просто насмешки. Иногда они трогали меня…

Кадаш вздохнула и в порыве сочувствия взяла девушку за ладонь. На удивление, та не отдернула руки, а наоборот сжала сильнее, поглаживая сбитые гномьи костяшки большим пальцем.

Как будто это не ее здесь нужно было успокаивать.

Видимо, тот тихий разговор с целителем хорошо помог ей. Кадаш рада этому, потому что сама она утешать никогда не умела.

— Так или иначе, мне придется вернуться, — сказала эльфийка устало, но уверенно. — Я не могу бросить брата. И не могу бросить работу. Мне больше некуда пойти. Можно потерпеть. Всегда можно.

— А эльфинаж?

— Променять один гадюшник на другой? Вы, видно, никогда не бывали в эльфинаже.

И, правда, не бывала. Малика что-то виновато забормотала, сама не поняв, что.

Ей никогда прежде ни перед кем не было так… стыдно. Будто она одним своим присутствием наносила непоправимое оскорбление.

Все же, Малика находилась в слишком далеком от нормальной жизни мире. Криминальные круги живут совсем по-другому, а представления о быте обычных людей у Кадаш были очень общие, лишенные непосредственного участия. Жизнь всех тех людей вне преступного мира, с которыми Малике приходилось взаимодействовать, оставалась за занавесом, в пекарнях и у семейного очага, в тех местах, где ни один хартиец их никогда не увидит. Хартии, приходящей крышевать кузнеца, без разницы, сколько у него детей и как на него влияет повышение пошлин на металл из Орзаммара. Хартии вообще по сути своей плевать на обычную, законопослушную жизнь — иначе она бы никогда не стала таким влиятельным преступным синдикатом.

Малике бы очень хотелось хоть как-то помочь этой девушке. Но как она могла?

— Ты не можешь уволиться? Устроиться к кому-нибудь другому? — продолжила расспросы Кадаш, надеясь, что это не вызовет ответное раздражение.

— Я… я не уверена, что это не будет сопряжено с определенными трудностями, — никакого раздражения от эльфийки не было слышно, и Малика, стараясь быть как можно более незаметной, облегченно выдохнула. — Моя семья все равно что имущество лордов Холландов. И еще мой брат…

— А что с ним?

— Я не знаю, — обреченно ответила девушка. — Я разговаривала об этом с мессиром Андерсом. Я о том, что… — она понизила голос, хоть никого в помещении и не было, кроме них. — Мне кажется, что мой брат — маг. Но он замкнутый мальчик, и, возможно, что он скрывает это от меня. Мессир Андерс сказал, что в юном возрасте магия часто выходит из-под контроля, и это чревато последствиями.

— Почему же ты думаешь, что твой брат маг? — Малика почувствовала, как у нее вспотели ладони, и взмолилась, чтобы это не показалось девушке, все еще державшей ее за руку, противным.

— Я… Однажды я видела обгоревшие вещи в нашей комнате. Я надеюсь, что никто не видел, как он их поджигал. Я их выбросила тут же. А он ничего мне не сказал. У нас маленькая комнатушка, и счастье, что огонь не перекинулся дальше. Я не хочу, чтобы его забрали в Круг, понимаете? Я пообещала родителям, что буду защищать его. Мессир Андерс сказал, что, в случае чего, может помочь нам бежать из Киркволла… Но я так не могу. Куда нам пойти? Если мой брат действительно маг, то в первой же деревеньке на пути нас могут сдать храмовникам. А лорд Холланд… он хорошо ко мне относится. Все дело в друзьях его сына, а друзья имеют свойство переставать быть таковыми. А если я поговорю с братом… Возможно, мессир Андерс сможет научить его управлять своим даром. Чтобы его никто не обнаружил. Нужно только потерпеть немного. Мои проблемы не такие уж и страшные. Ничего страшного. У других и хуже бывает.

Малика сморщилась, ощутив, как неприятно пощипывает глаза. Ладошка на ее руке сжалась еще сильнее, будто стараясь удержаться.

— Нельзя преуменьшать свои страдания, милая. Не надо сравнивать их с другими. Они только твои, — пробормотала Кадаш и болезненно улыбнулась.

Как будто бы она не делала то же самое всю свою жизнь.

Вся ее нынешняя жизнь была пропитана этим лицемерием — больше ее личным, чем окружающих. Другим хартийцам не нужно было притворяться, будто их все устраивает. Им не нужно было заталкивать как можно глубже мысли о неправильности их жизни.

У Кадаш была цель, на пути к которой ей приходилось перековывать себя снова и снова, чтобы в итоге не осталось ничего от нее прежней.

Потому что клан, слишком давно погрязший в своих преступлениях, никогда не послушает наивную дуру, стремящуюся сделать мир лучше. Ей нужно стать той, кого они хотят видеть своим лидером, и тогда ее будут любить и подчиняться. Проще говоря, Кадаш нужно стать кем-то вроде своей матери, и, сколько бы ей не претила эта мысль, ее разумность она не могла отрицать.

Кадаш казалось, что она пойдет на все, чтобы спасти хотя бы один клан, потерявший свое прежнее благородство и величие. Чтобы спасти его от этой грязи.

Но связь с Хартией не так просто оборвать. Даже если ты один, ты не можешь просто так выйти из игры, ибо в лучшем случае тебя убьют, а в худшем — убьют всю твою семью.

Выход целого влиятельного клана из Хартии повлечет за собой войну.

Кадаш уверена, что сможет ее выиграть, но также знает, что эта уверенность делает ее самой большой дурой на свете.