Малика

Инквизитор делится мнением, что это кунари. Кусланд не спорит: спустя столько лет ее саму могли желать убить только Стражи из Вейсхаупта.

Они меняют постоялые дворы, ночуют в лесах и пещерах, делят один быт на двоих. Почему-то сильнее всего Элиссе запоминаются их спокойные утра и вечера, а не дороги и незнакомые лица, которым приходится объяснять непонятные ей вещи. Большую часть времени она молчит, и только наедине с леди Кадаш может поделиться соображениями по делу и без.

Они понемногу притираются друг к другу. Утром на лесных стоянках Элисса прыгает по холодной росе в поисках снятых вечером носков и клянет ненормальную неваррскую погоду с душными ночами и ледяными рассветами. Малика смеется над ней, закутавшись по нос в плед из колючей козьей шерсти, на котором она спит по ночам, и говорит, умничая, что дело не в погоде, а в том, что их лагерь разбит в низине.

Кадаш неизменно высыпает в котелок кучу таскаемых с собой антиванских специй, а Кусланд закусывает почти любую еду сушеными финиками, сворованными с рынка в Камберленде; у них обеих странные пристрастия. Каленхад постоянно вертится рядом, мечтая урвать какую-нибудь косточку, но Элисса запрещает его перекармливать.

Ему почти семнадцать лет, и он умирает. Для чужого глаза это заметно не сразу: его реакция стала плохой и ухудшились слух и нюх, но это становится трудно скрывать, когда у него начинают подкашиваться лапы. Они разъезжаются в стороны, и пес садится, не в силах подняться. Кусланд помогает ему, растирает мышцы, но понимает, что толку от этого мало. Если Малика и осознает, в чем дело, то не показывает этого, лишь говорит, что постарается не гнать лошадь и самой идти помедленнее, чтобы мабари мог их догнать.

Леди Кадаш находит общий язык с Каленхадом быстрее, чем находит его с Элиссой. Пес довольно скоро разрешает гладить себя и чесать живот; он ластится к гномке и даже иногда спит с ней. Кусланд рада этому и ни капли не ревнует.

Вот только ей вновь начинают сниться кошмары. В одну из ночей Элисса просыпается, вырванная из сна удушающим страхом, и не может выдавить из себя ничего, кроме судорожных ругательств. Она шепчет, стараясь унять бушующее сердце: «Твою мать, твою мать, твою мать», но вдруг замирает, задерживая дыхание.

Даже сидя спиной к Малике, она отчего-то уверена, что та проснулась от ее голоса. Что вместе с ней точно так же перестала дышать.

Но Малика ничего не говорит. Элисса зажмуривается, чувствуя, насколько ее лицо мокрое, и выдыхает только тогда, когда Каленхад начинает вылизывать ее соленые щеки.

Утром Кусланд просыпается, укрытая пледом из козьей шерсти, и не обнаруживает в лагере никого: ни пса, ни гномки. Она сжимает рукоять кинжала, припрятанного рядом, и оглядывается по сторонам. Солнце только-только взошло; все ловушки, расставленные вокруг лагеря, на своих местах, и нет никаких следов незваных гостей.

Спустя четверть часа, проведенную в напряженном ожидании, Элисса слышит знакомый голос и чуть расслабляется. Малика о чем-то тихо разговаривает с Каленхадом; когда они выходят из-за деревьев, Кусланд замечает, что мабари тащит в зубах корзинку с чем-то съестным, а Кадаш несет с собой крынку утреннего молока.

Малика варит кашу на молоке и добавляет в нее ягоды, и Элисса так быстро съедает целых две плошки, что обжигает язык. Кадаш не в первый раз за их путешествие смеется над ней и говорит, что хочет как-нибудь напоить ее какао («знакомый подсадил») и накормить пастилой.

Признается потом:

— Объедалась сладким, когда кошмары снились. Зубы, конечно, болели страшно, но было вкусно.

Элисса кивает, мягко улыбаясь:

— Да, было бы славно.

«Возможности Якоря не поддаются полному осмыслению. Каждый раз, когда кажется, что его проявления исчерпаны, обнаруживается что-то новое. Похоже, что благодаря ему у леди Инквизитора установилась связь с Тенью, выражающаяся в появлении снов. Вполне вероятно, что это первый такой случай за всю гномью историю».

— Вам больше не снятся сны? — интересуется Кусланд, вспомнив отрывок из досье.

— Я думала, вы удивитесь, но, видимо, Лелиана рассказала вам об этом, — хмыкает Малика. — И, да, больше не снятся. Не знаю, хорошо ли это, или плохо. Я все равно плохо сплю: просыпаюсь от каждого шороха. Понимаете ли… Все дело в нашей голове. А не в Тени. Мои кошмары не прекратились, когда удалось усмирить демона, который, вроде как, вызывал их.

Элисса не знает, что вызывает ее кошмары. Это не наваждения скверны и не дурные предзнаменования. Скорее воспоминания, пробужденные новыми страхами.

Они с Инквизитором расстаются на несколько дней. Малика уезжает на север страны для встречи с агентами из Тевинтера, а Кусланд следует на восток, чтобы ввязаться в авантюру с местной Рыжей Дженни. Они срывают переговоры о поставках фуража между неваррским аристократом, тайно обращенным в Кун, и завербованными еще десять лет назад киркволльцами. А потом срывают еще раз, и еще, пока не вовлекаются в сумасшедшую погоню, продлившуюся почти неделю. Кунари разрабатывают логистику для будущего вторжения — что ж, Инквизиция делает то же самое, готовясь к своей последней миссии. Нет ничего удивительного, что их интересы пересекаются.

Элисса даже на немного снова чувствует себя способной сворачивать горы. Когда она вновь встречается с Маликой, то чувствует, что успела по ней соскучиться, и радость от их встречи такая яркая и искренняя, что рождает воспоминания о детстве. Ей хочется обнять Кадаш, но она не решается; Малика насмешливо фыркает, не понимая ее странных телодвижений. Говорит: «Мы едем в Тевинтер», и у Кусланд перехватывает дыхание от предчувствия великих событий, которые навсегда изменят ход истории. Это и будоражит, и пугает.

Вряд ли Малика чувствует нечто похожее: по ней невозможно сказать, когда она волнуется, печалится или боится. Почти все ее плохие эмоции отражаются на лице одинаково. Элисса находит в ней с каждым днем все больше деталей и не может оторвать взгляда: короткие волосы, стянутые в небрежный хвостик, наверняка щекочут шею, и Малика то и дело тянется туда ладонью. На шее, там, где щекочут волосы, три темных родинки выстроились в ряд, оканчиваясь на остром позвонке. Ладонь правой руки мозолистая, и ногти давно пора подстричь, они мешаются и ломаются (Малика не может сделать этого сама и потому грызет их, а Элисса стесняется предложить свою помощь).

Иногда Кадаш ловит ее на этом разглядывании, и тогда Кусланд вставляет в неловкую тишину какой-нибудь комплимент: про красивый нос или очаровательные глаза. На самом деле, ей кажется, что самое красивое в Малике — это плечи.

В один из ночных привалов они лежат на опушке леса, рассудив, что обе не могут уснуть, и принимаются разглядывать ночное небо. Кусланд изучала астрономию почти три года, но не помнит ни одно из созвездий, зато Малика сыплет названиями словно перед учителем. Хватает руку Элиссы и тычет в какую-нибудь звезду. Они лежат так, кажется, полночи, слушая почти оглушительный стрекот сверчков, а потом Кусланд вдруг произносит:

— На самом деле, наша ситуация такая некрасивая.

Кадаш вздрагивает и переводит на нее взгляд растерянный и непонимающий.

— Что?

— Я все думаю… Как сильно мы загнаны в угол всеми обстоятельствами. Мы не можем говорить о Соласе, потому что он был членом Инквизиции, верно? Инквизиция и так ушла не на самой лучшей ноте, а если еще и вскроется этот факт…

Малика недоуменно моргает, а затем хмурится так сильно, что становится понятно: переигрывает.

— О, вы точно умеете разрушить романтику, — ворчит она, пихая Кусланд в бок культей без протеза.

— Простите, — тихо отзывается Элисса. Ей не хочется шутить и иронизировать; она всегда была серьезна в том, что хочет понять Инквизитора как можно лучше. Ей кажется: не начни она этот разговор, она не составила бы полной картины.

Элисса думает, что Лелиана, возможно, не поняла леди Инквизитора или поняла неправильно; она хочет убедиться во всем сама.