Малика

— Серена попросила меня кое-что сжечь, — сказал Лантос, поднимаясь со стула и направляясь к одному из сундуков. — Но я решил, что теперь это решать тебе.

— Какой-то компромат? — заинтригованно отозвалась Малика, вытягивая шею, чтобы заглянуть в содержимое сундука. Лантос достал оттуда небольшую коробочку и потряс ею. Что-то зашелестело — определенно бумага.

— Письма. Личные. Я не читал, но она сказала, что они не относятся к делам клана. Просто не будут иметь смысла после ее смерти, и поэтому их лучше сжечь.

Малика тихо рассмеялась.

— Точно компромат. А ты знаешь, что из тебя ужасный подчиненный? Слишком много самоуправства.

— Ну, дожил бы я до своих лет без самоуправства? — усмехнулся Лантос в ответ и положил коробочку с письмами перед подругой. Она повертела ее в руках, все еще слабо улыбаясь, и произнесла:

— Спасибо, Ланти. Еще несколько лет назад сказала бы, что мне это не нужно, но теперь не буду.

— Я знаю. Ты стала честнее.

Малика вновь не сдержала смешка.

— Может быть.

Они проговорили до самого утра, вспоминая старое и новое, а о будущем рассуждая лишь в светлом ключе. Что будет с кланом Кадаш дальше, после смерти Серены и, главное, после смерти Шибача? Лантос пока что ничего не знал, да и Малика тоже. Она теперь состояла в Торговой Гильдии, но не хотела иметь с ней дел. Обещала только, что, если будет нужда, она подергает за ниточки, все уладит.

Малика переживала за них, будто не было этих лет изгнания, будто в клане ее все еще помнили и знали. Она так, кажется, переживала за весь мир.

Лантосу всю жизнь хотелось облегчить ее участь, но он так и не смог. Малика сама накладывала на себя ответственность и сама с нею справлялась, и всегда была не права лишь в том, что ей не нужна ничья помощь.

Лантос обещает ей, что с кланом все будет хорошо. Что они справятся, и ей не нужно тревожиться понапрасну. Это меньшее, что он может сделать для нее сейчас.

Правда в том, что он все еще видит в ней того ребенка, которого увидел почти двадцать лет назад. Ребенка, радующегося тем мелочам, которым не радуется никто другой, ужасно ранимого, но преисполненного силы. И в этом своем ядре Малика не изменилась и не менялась никогда. Это всегда было с нею, под слоем боли и злости, под непониманием себя и других.

В двадцать три года Лантос думал, что Малика славная девчонка, которую в клане совсем несправедливо не замечают. Она не была виновата ни в одном из своих несчастий.

В сорок четыре Лантос ни на секунду не поменял этого мнения. Малика всегда заслуживала большего, чем получала.

========== Слова ==========

Комментарий к Слова

Малика глазами Кусланд.

Предупреждение: это может оказаться не совсем тем, что вы ожидали (ﾟωﾟ；) я тоже не совсем понимаю, почему мои персонажи ведут себя так, как им захочется (ﾟωﾟ；) (ﾟωﾟ；) (ﾟωﾟ；) (не убивайте меня)

Сказать по правде, из Элиссы так себе бард: она не умеет изучать людей так же, как это делает Лелиана. Поэтому она предпочитает прочесть объемное досье, прежде чем приступить к сотрудничеству с бывшим Инквизитором.

«Малика Кадаш родилась там-то тогда-то», — сухое перечисление фактов; Лелиана смотрит на Кусланд как-то чересчур хитро, и той становится страшно читать дальше.

«Проблемы с алкоголем», — вряд ли хуже Огрена, того не переплюнуть.

«Предпосылки тиранического типа поведения», — Кусланд читает это и скептически хмыкает: «А чего не узурпаторского?», а Лелиана лишь закатывает глаза в ответ.

Набор таких же сухих черт характера лишь иногда разбавляется пометками на полях, маленькими, зачастую с вопросительными знаками.

«Склонность к мыслям о самоубийстве?»

«Периоды спада/подъема как часто?»

Кусланд чуть хмурится — ее взгляд почему-то цепляется за самое плохое, пропуская то, какие дифирамбы талантам Инквизитора поет Соловей в остальной части досье. Она вчитывается внимательнее, перечитывает два раза за утро, а на следующий день понимает, что помнит каждое слово наизусть.

Когда она видит Малику Кадаш в первый раз, в ее памяти всплывают строки: «Она производит невероятное впечатление на армию; стоит Инквизитору появиться на поле боя, как на следующий день это событие обрастает легендами и байками. В рапортах лейтенантов становится тяжелее отделить правду от приукрашивания». И правда, как тут не обрастать байками, когда приезжаешь верхом на каком-то неведомом чудище?

Они едут в Денерим, оставив наголопу мужчине по имени Деннет. Малика признается, что хотела побыть с Ядвигой еще немного, но не может взять ее с собой в их путешествие. Кусланд гладит своего старого мабари по холке; она ни за что не оставила бы его, но он и не такой приметный, как огромная наголопа.

Каленхад — единственное, что еще связывает Элиссу с ее далекой юностью, полной радостей, печалей и горького сожаления.

В столице они без особых проблем получают аудиенцию короля и королевы. Если Кусланд и неловко, она этого не показывает; в свой последний раз в Денериме она пробралась во дворец и на неделю сбежала вместе с Алистером в бесцельное путешествие по Ферелдену. Анора наверняка до сих пор злится на нее за тот случай — ей вообще есть за что злиться на Элиссу.

Инквизитор Кадаш выглядит собранной и лишь немного напряженной. Ее здоровая рука заведена за спину, а фальшивая висит вдоль тела, словно напоминание о подвигах, совершенных ею за эти годы.

Малика заговаривает о необходимости отсрочки любых конфликтов с Орлеем. Ей отвечают правильные, разумные вещи: о какой отсрочке может идти речь, когда Гаспар стягивает войска к Морозным горам? И позицию Ферелдена можно понять — Гаспар был ставленником Инквизиции, а она не удержала его в узде.

Кусланд не вмешивается, стоя рядом, и только переглядывается с Алистером, обмениваясь жестами и движениями губ. Анора старательно игнорирует их, и Элиссе даже становится немного смешно.

Леди Кадаш невозмутимо отвечает на все вопросы и возражения, и Кусланд проговаривает у себя в голове голосом Лелианы: «У Вестницы совершенно нет навыков дипломатии, но она неосознанно находит подход к каждому».

Инквизитор говорит о вторжении кунари, которое предположительно начнется в конце года, об опасениях насчет политики Старкхевена, направленной на гегемонию над остальными городами Марки, а также о коллизиях, вновь возникших между Неваррой и Тевинтером. Она говорит: не накаляйте ситуацию еще больше. Дайте нам разобраться со всем в последний раз. Если хотите, считайте это последним незаконченным делом Инквизиции.

«В среде орлесианской знати честность и прямолинейность Инквизитора вызывают насмешки и брезгливость, а в орлесианской армии — уважение и интерес. На этом фоне тандем с Гаспаром де Шалоном вышел действительно продуктивным».

Вот только на этот раз леди Инквизитор лжет. Кусланд напоминает ей о письме, пришедшем от Лелианы этим утром, и Малике не остается ничего другого, кроме как рассказать об этом королю и королеве.

Эльфы Орлея начали покидать эльфинажи, и на вопрос о причинах этого исхода леди Кадаш отвечает, что ничего не знает. Кусланд старается не показать своего удивления и, к счастью, справляется с этим.

Если Инквизитор предпочла солгать, значит, в этом есть смысл.

Намного позже, когда Малика лжет об этом и другим людям, Кусланд понимает: она не хочет, чтобы кто-либо знал о Фен’Хареле. Истинная цель их миссии скрывается под предлогом урегулирования внешнеполитических конфликтов.

«Ее аргументация зачастую наивна и страдает от недостатка логики, но она искренне верит в то, что делает, и всеми возможными способами доводит начатое до конца».

Они плывут в Камберленд, затем в столицу и задерживаются в Неварре на долгие три недели. Связываются с информаторами и агентами, вербуют новых людей, ведут переговоры со знатью. В Орлее тем же занимается Лелиана, а в Вольной Марке — Варрик Тетрас. Положение Элиссы и Малики осложняется только тем, что им приходится действовать тайно. Три раза на них совершается нападение, и по крайней мере одно из них не является случайным.