Малика

У Малики грубые руки и грубый, неповоротливый язык. Когда шавки Шибача пытаются задеть ее, сковырнуть засохшую корочку на свежей ране, она сжимает им шеи, давит на трахеи, лишая воздуха.

Когда ее пытается задеть ее собственная мать, Малика сдавливает горло самой себе, сковывает сильными пальцами, чтобы никогда больше не дышать.

В конечном счете, все оборачивается катастрофой, такова ее жизнь. Руины, руины, руины, из-под которых приходится вытаскивать себя за шкирку. Отряхивать от пыли, давать пощечины за слезы и слабость. Пора запомнить: в Век Дракона строить надежды могут только глупцы.

Инквизиции больше нет.

Во всем этом есть положительная сторона: теперь дрожит одна рука вместо двух. Уродливый обрубок только дергается время от времени в судорогах, но из него хотя бы не валятся предметы. Кадаш с трудом застегивает пуговицы на мундире. Пальцы не слушаются, будто переломанные. Все кости такие, смолотые в крошку.

Лекарь дает ей какие-то травы, которые нужно еще и заваривать. Нет бы в рот запихнуть и прожевать, так еще и трепыхаться надо.

Малика вспоминает свои сны, которых больше нет. Малика вспоминает снотворные отвары, которыми Солас лечил ее от кошмаров. Малику тошнит.

Она пьет ром и не встает с постели. Ей становится стыдно перед Жозефиной, приютившей ее в эти дни. Они даже не друзья. Малика просто когда-то думала, что была влюблена, а теперь не чувствует ничего, кроме стыда.

Она ищет, за что зацепиться. Читает письма от Лелианы — неофициальные, но о делах. Верховная Жрица пишет ей о своих соображениях, предлагает варианты действий, а у Малики слишком болит голова, чтобы понять хоть что-нибудь.

Однажды, вдрызг пьяная, она связывается с Дорианом через кристалл. Говорит какую-то чушь, хрюкает, то ли плача, то ли смеясь. Разбуженный маг советует ей проспаться и не пить до того момента, пока они снова не встретятся.

Спустя месяц Малика хоронит свою мать. Это отрезвляет. Она вновь видит мир снаружи своей скорлупы и чувствует ответственность.

Чем она хуже Лелианы? Чем она хуже кого-либо еще? В Хартии она проворачивала схемы, которые ни за что бы не сработали, не будь у нее должной сноровки и сообразительности. В Инквизиции она могла предугадывать следующий шаг врага, планировать миссии, настолько детальные, что не у каждого они отложились бы в голове. Так чем же хуже? Тем, что у нее нет выдержки? Что ее эмоции дают о себе знать не тогда, когда нужно?

В Оствике паренек по имени Ульв пишет под диктовку Малики порядком десяти писем. Одно — Жозефине, с извинениями за доставленные неудобства, до жути аккуратно и официально написанное. Второе — Верховной Жрице с пометкой «лично в руки», со всеми наработками относительно новых проблем и целей, на десять страниц. Третье — записка Лантосу с пожеланиями не развалить клан. Четвертое — Варрику, почти с тем же содержанием, что и для Лелианы.

Пятое, шестое, седьмое, восьмое — агентам Инквизиции в Ферелдене, Орлее, Неварре и Тевинтере. Девятое — Шартер. Десятое — вновь Варрику, но на самом деле Хоук.

Одиннадцатое она не планировала. Одиннадцатое становится ответом на письмо, пришедшее к ней в ее последний день в Оствике. Письмо от Героини Ферелдена. Та пишет, что Лелиана ввела ее в курс дела и что она хотела бы оказать посильную помощь расформированной Инквизиции. В конце она добавляет, что также знает, насколько тяжелым стало это время для самой леди Инквизитора. Героиня предлагает ей небольшое путешествие на родину ее предков, в течение которого они смогли бы познакомиться поближе и обсудить насущные дела.

Малика думает, что это ловушка. Что письмо поддельное. Но все равно отправляется в путь, к месту, указанному в тексте.

Героиня улыбается ей, притворяясь, что не видит ее состояния. Пожимает здоровую руку. Смотрит, разинув рот, на наголопу, шумно пожирающую морковку с рук Малики, а потом знакомит Кадаш со своим мабари по кличке Каленхад. Мабари старый, подслеповатый и очень ласковый. Не то что Ядвига, злобно фыркающая на всех и вся.

Они почти не разговаривают, не знакомятся ближе. Кусланд кратко, но доступно рассказывает об этом участке Троп и приключениях на них, и в ее речи слишком мало ярких слов и слишком много сухих фактов. Она беспрестанно улыбается, словно улыбка прилипла к ее лицу, чистому, без каких-либо морщин. Кусланд похожа на одну из тех бледных кукол с орлесианских рынков, которые неотрывно смотрят на тебя глазами-бусинками. Куклы эти слишком похожи на людей, чтобы вызвать симпатию, и слишком ненастоящие, чтобы их полюбить. Кадаш думает, что таких женщин не бывает, но она думала так и о Хоук. Вот только боль сыграла с красотой Хоук злую шутку, а леди Кусланд легкая, как перышко, невесомая. И всего-то на голову выше Кадаш.

Малика боится, что это подвох. Что это не Героиня. Она раздумывает над тем, какой вопрос может изобличить обман, и в итоге спрашивает на второй день:

— Вы ведь знаете Кирана? Этот мальчик заставил нас поволноваться, честно сказать. Мне все интересно, кто же его отец.

И вечная улыбка Героини меркнет.

— Ох, — говорит она по-настоящему растерянно, застигнутая врасплох. Кадаш смотрит на нее снизу вверх, пытаясь хоть что-то понять по ее выражению лица. — Я не… Я не думаю, что имею право это обсуждать. Об этом знают только трое людей, и… Было бы справедливо оставить это в секрете.

— Я понимаю, — Малика кивает, ничуть не расстроенная. Она всегда уважала чужие тайны.

Может, именно поэтому она и обжигалась на них раз за разом.

Героиня говорит ей, что знает о ее проблемах. Что она здесь, чтобы помочь. И Инквизиции, и Инквизитору, пусть ни того, ни другого больше не существует. Малика все сразу понимает. С ней ведут какую-то игру, инициированную, без сомнения, Верховной Жрицей. Ей непонятно только, с какой целью, потому что уж Лелиана с ее прагматичностью давно должна была свести Кадаш со счетов за слабость.

В тейге она много молчит и думает. Вечером, после обхода всего умершего поселения, леди Кусланд садится рядом с ней на краю покосившегося моста и заговаривает:

— Хочу быть честной с вами. В данный момент я представляю интересы Верховной Жрицы. Но в нашей будущей работе… я признаю решающее слово за вами.

У Малики сдавливает грудь. Она знает, что она жалкая, но не может выбраться из этого. Хочет что-то ответить, но лишь открывает рот, хмурится.

Леди Кусланд вздыхает, смотря куда-то наверх.

— Давайте поговорим о чем-нибудь другом, — предлагает она. — Вот знаете, из меня был так себе Командор. И я сбежала из Стражей при первой же возможности. И все искала, искала, искала, чем бы заняться еще. И так и не смогла найти. Шпионила для Лелианы в Орлее, но разве это призвание? Это по-своему весело, но что оно даст тебе под конец жизни? Оно не оставит ничего. Мне кажется, поэтому Лелиана и стала Жрицей, что почувствовала, что за душой ничего нет. А так хоть история запомнит. Но вы же другое дело. Вы все еще Инквизитор в глазах всех.

— Бросьте, — перебивает Малика, и это получается куда более горько, чем она рассчитывала.

— Чего бросать? Подумайте сами. Люди-то остались. Стоит вам дать клич, и вы соберете ополчение. Поднимете восстание, свергнете любую власть.

— Да не нужна мне власть.

— А что вам нужно?

Малика вздыхает, чувствуя, как в горле встал ком.

— Я не знаю. Сами же сказали, что тоже не знаете.

— Ну я-то другое дело! — восклицает Кусланд. — Я-то никому не нужна уже лет десять как. Вот и болтаюсь, как говорится.

— Вы не понимаете, — отвечает Кадаш с нажимом. — Они думают, что я предала их. Пошла на поводу у ферелденской знати. Никто в Инквизиции не ждал, что ее распустят. Они потеряли работу — получив пенсию, конечно, но дело не в деньгах. Какое я теперь имею право обращаться к ним за помощью? Это было бы не только несправедливо, но еще и опасно. Мне нужно собирать новую команду. Может быть, искать нового лидера, который сможет…

— Только не меня, — морщится Героиня.