Малика

— Что он уходит.

Малика пораженно замерла, растеряв все остатки сонливости. Тревога сжала виски, выбивая почву из-под ног.

— Сукин сын… — выдохнула она. Серена поджала губы, не отрывая взгляда от своих рук, сложенных на коленях. — Сукин сын! Я его убью!

И выскочила на улицу как была, в одной ночной сорочке, еле успев запрыгнуть в сапоги.

Она проспала отбытие Каридина. Почти. Когда она прибежала к северным воротам, тяжело дыша и сгибаясь пополам, караван как раз в последний раз проверял, все ли на месте.

Эдрик посмотрел на нее, растрепанную, растерявшую всю свою всколыхнувшуюся злость, с болью и сожалением. И тут же, подбежав, порывисто обнял. Малика цеплялась за его плечи, не в силах отдышаться, и видела, что все вокруг смотрят только на них.

Ей стало неловко. Лишь равнодушный голем ни на секунду не обернулся в их сторону.

Малика прикрыла глаза, сжимая объятья крепче, и почувствовала себя страшно глупо. Ведь она сама зарекомендовала Эдрика Каридину. А теперь не хотела отпускать. Она никогда никого не хотела отпускать.

— Только не говори мне, что ты решил… — ей не хотелось произносить это вслух. — Как ты мог решить без нас?

Брат молчал слишком долго, будто совсем не знал, что ответить.

— Я же никогда не был таким, как ты, сестренка, — в итоге сказал он совсем тихо. — Мне здесь не было места, но я никогда не думал сбежать. Жил и жил, за всю жизнь не сделав ничего действительно важного. Как я могу упустить шанс теперь?

И слова брата, созвучные со словами Шейлы, заставили Малику отпустить. Видимо, она действительно не понимала. Ничего не понимала.

Поэтому на прощанье она сказала Шейле: «Атраст нал тунша, сальрока». Поэтому она не стала плакать по брату.

Они не умирали, в конечном счете. Они становились бессмертны. Двенадцать добровольцев из Дома Кадаш. Лишь один из них был женщиной. Лишь один из всех Домов.

Малика подумала: это и правда тот шанс, который нельзя упускать. Это и правда их будущее, будущее их детей.

Через несколько дней пропал Фарин. Они искали его и не находили; все думали о самом худшем, и только двое во всем тейге знали, почему тот исчез. Догадались. Малика и Ульв мыли руки до ссадин, словно сойдя с ума, и искали в себе любые признаки скверны. Малика больше не катала Юну на плечах и не спала с ней. Ела всегда из одной и той же тарелки одной и той же ложкой. Безумие это продолжалось месяц, пока они не поняли, что беда обошла их стороной. К тому времени новым командором стал сын Фарина, так и не набравшийся смелости для записи в добровольцы.

До них дошли вести о големах, вошедших в строй армии короля Валтора. Малика смотрела на мать, больше не болтавшую без умолку, и не знала, гордится ли та своим сыном или ненавидит его.

Малика в душе гордилась, но никому не говорила. Все вокруг думали, что она главная противница големов, и отдалялись от нее еще больше, чем прежде. После ухода Фарина некому было защитить ее, а она не пыталась оправдываться. Пусть думают что хотят, решила она в один день. Не объяснить же им, что она просто… просто боялась до дрожи.

Но, несмотря ни на что, Малика продолжала работать. И когда новый командор предложил поставить статую в честь жертвы их родичей, именно она взвалила на себя все организационные вопросы. Ульв подсчитывал расходы, Малика договаривалась с ремесленниками. Большую часть работы они сделали объединенными силами Дома, но расчеты были поручены наймитам — просто чтобы в один день огромная статуя не рухнула им на головы.

Это были дни полного переполоха. Малика спала по четыре часа в день, носилась из одной части тейга в другую, следя за тем, чтобы все шло по плану. Исполинская статуя росла с каждым днем, воодушевляя и сплочая. Им всем не хватало этого, поняла Малика. Общей работы. Какая там генеральная уборка?

Малика смотрела на зеркала, установленные уже давно, и щурила глаза. Это было глупой затеей, чужеродной на их земле. Малика смотрела на имя своего брата, выгравированное у подножия статуи, и не могла решить для себя, было ли это глупым тоже.

Ей было больно, но вместе с той болью в груди соседствовала и надежда. Необъятная, но несмелая. Пока другие рассуждали о том, что совсем скоро они прогонят порождений, Малика думала лишь об одном: каково же хрупким гномьим сердцам под толщей камня? Похоже ли это на темницу или на объятие матери?

Примет ли их Камень после смерти или они разозлят Ее? Ответов на эти вопросы не было.

И в конечном итоге, как не проросли семена, прибывшие с поверхности, так и скверна не поселилась в их крови. Они были спасены на этот раз.

До падения тейга Кадаш оставалось еще пятнадцать лет.

9:44 Дракона

Капля воды, упавшая откуда-то с потолка прямо за шиворот, заставила Малику вздрогнуть. Они были в тейге Кадаш уже второй день, и ей не спалось. Думалось, что вот-вот нападут порождения, хотя Героиня заверила ее несколько раз, что их давно здесь нет.

Малика облазила каждый дом, но почти ничего не нашла — стоило догадаться сразу, что за тысячу лет от истории ее предков почти ничего не осталось. Ей хотелось найти свидетельства жизни, а не только статуи и мосты.

— За этим мемориалом будто не видно остального тейга, — сказала ей леди Кусланд, когда они только прибыли сюда. — Хотя здесь прекрасно.

И здесь было прекрасно. Прекраснее садов внутри титана, потому что тейг хранил в себе тайны не мироздания, но обычных гномов. Таких же, как Малика. Таких же, как Тетрас и Хардинг, потому что, в самом деле, какая разница, слышат они Камень или нет, если их объединяют одни и те же страсти?

Леди Кусланд рассказывала об огнях Арлатана и Шейле, и Малике не верилось. Как они могли забыть все это? В клане никто ничего не знал об их прошлом, кроме того, что когда-то они были воинами. Следующее поколение вряд ли будет помнить даже это.

И это уничтожало. Они потеряли столь многое, что у Малики не находилось слов. Ей не хотелось думать о том, что совсем скоро от Кадашей останется одно лишь название. Но это было неизбежно.

Малика думала: ведь есть еще Шейла. Неизвестно, где, но есть. И пусть Героиня говорила, что та ничего не помнит, но ведь она Кадаш. А их кровь сильна. Малика убеждает себя в этом всю свою жизнь, потому что ей не за что цепляться — если она не может гордиться за свой клан, ей остается гордиться только ее предками.

На третий день она говорит леди Кусланд, что хотела бы поговорить с Шейлой. Бывший Командор Серых отвечает бывшему Инквизитору, что все еще не знает, где сейчас голем.

И смеется: «Но я думаю, вы ей понравитесь. Она любит сильных людей».

Малика совсем не считает себя сильной, но улыбается в ответ.

И ей становится легче.

========== После ==========

Комментарий к После

Встречайте Кусланд, наконец-то (готовьтесь, она странная). Ее можно также встретить в фанфике “Триптих” (https://ficbook.net/readfic/3379332), и, да, она там совсем другая, но и обстоятельства там совсем другие. Прошло больше 10 лет, и у нее все более-менее хорошо! Будем надеяться, у Малики через 10 лет тоже все будет прекрасно :)

Дело в том, что Малика не особенная. Она не смотрит на мир свысока, ей неведомы тайны мироздания. История для нее — это то, о чем пишут в книжках, и то, что происходит с ней здесь и сейчас. Малика знает, что и она, и вся Инквизиция — часть этих процессов, но не может до конца это себе представить. Слишком велики масштабы событий, происходящих с ней, чтобы осознать их в полной мере.

Ее проблемы — это бутылка во рту да нож у горла. Она не мыслит высокими категориями, лишь тем, что находится у нее перед глазами, что она может потрогать, ощутить на себе. Если она и говорит о справедливости, то не о мировой, а довольно примитивной, о которой расскажет любой ребенок.

Она не особенная. В ней нет магии, а Якорь с самого начала был лишь недоразумением. Она думает о Валте и о Соласе, она думает о Морриган и о Митал. Она спрашивает себя: им когда-нибудь не хотелось вставать с постели? Им когда-нибудь не хотелось вставать день, два, неделю, так, что это становится уже некрасивым по отношению к другим? Они чувствовали себя жалкими, недостойными? Им было стыдно? Или все это они прячут под пространными речами?