Малика

Малика закатила глаза и вздохнула. Какой стыд. Мать нельзя оставлять одну с гостями.

В столовой, где в былые времена шумело не меньше десятка голосов, сейчас было лишь три гнома, не считая только что вошедшей Малики. Длинный стол, когда-то ломившийся от яств чуть ли не каждую неделю, сейчас не был занят даже наполовину. Их дом пустовал. Разъехались родственники по линии отца Малики, умерла жена Эдрика, а затем его дочь и зять. Вышли замуж младшие сестры Серены, а все братья, кроме Фарина, погибли на войне. Они были по-настоящему большой семьей, но сейчас… Устало доживали отведенные им годы.

Малике не хотелось возвращаться домой. Она была рада только Юне. И все в семье были рады только ей.

Но в столовой в этот час ее не было. Подмастерье Каридина смущенно отвечал на вопросы Серены, а Эдрик месил тесто из лишайниковой муки в прилегавшей к столовой кухне — когда-то давно прабабушка Малики поручила снести стену, чтобы все могли видеть, как она усердно и умело готовит, и захлебывались слюной от запахов.

Ужин уже закончился. Малика тихо поздоровалась со всеми и, взяв оставленную для нее тарелку с уже остывшим грибным рагу, села подальше от остальных. Вот в чем была прелесть длинных столов. Эдрик часто пользовался ей в последнее время.

— Как дела с работой? — поинтересовалась Серена, подперев голову кулаком и улыбаясь.

Малика запихнула в себя сразу несколько ложек рагу и, быстро прожевав, с трудом проглотила: последнее, что она ела за день, была кровяная колбаса на посту. И только потом ответила:

— Нормально. Посадила семена. Мастер Каридин предложил свою помощь в освещении.

Подмастерье вдруг засмеялся.

— Похоже на него.

— Правда? — не отрываясь от рагу, устало ответила Малика.

— Еще бы. В каждом тейге, через который мы проходили, находил себе работу. Он не может терпеть, когда что-то неидеально. Нам, подмастерьям, из-за этого частенько достается, — юноша открыто улыбался, видимо, воодушевленный разговором о своем мастере.

Малика подтянула к себе тарелку с хлебом, оставшуюся стоять на столе, и участливо закивала, не успевая прожевывать.

— И как давно вы работаете с ним? — вновь заговорила Серена.

— Ну… — Берси задумался. — Около трех лет, быть может. Когда мастер нашел меня, Наковальня Пустоты уже была создана, так что я не знаю всех тонкостей. Я помогаю по мелочам.

— Наковальня чего? — растерянно переспросила старушка.

Малика сдержала смешок. Мать наверняка подумала, что стала слаба слухом. Она часто, очень часто жаловалась, что боится растерять свой слух. Еще бы, чем она тогда будет подслушивать чужие разговоры?

— Пустоты, — Берси смущенно почесал нос. — Это просто название такое. Как я уже говорил, я мало что знаю и об ее устройстве в том числе. Но с ее помощью Каридин создает големов. Он покажет вам завтра одного.

Малика краем глаза заметила, что Эдрик перестал месить тесто и внимательно слушает слова подмастерья. Серена закивала так, будто все поняла.

— А разве вам, ну… — тихо подала голос Малика. — Не запрещено рассказывать об этом?

Берси закатил глаза.

— Шейла и так всем растрепала. Мастер сказал, что теперь и смысла нет скрывать.

— Похоже на нее! — воскликнула Серена, воодушевленная тем, что опять может принять участие в обсуждении. — Никогда язык за зубами не держала.

Они завели разговор о Шейле, и Малика перестала их слушать. Зашла к Эдрику на кухню, чтобы поставить грязную посуду.

— Как думаешь, что за големы такие? — шепнул ей брат.

— Шейла сказала, неубиваемые солдаты, — фыркнула Малика. — Брехня, как по мне.

— Если он создал какую-то особенную наковальню… Хотел бы я ее увидеть.

— Он должен был зайти к тебе. Или зайдет. Я тебя ему порекомендовала, — Малика шутливо пихнула брата локтем и заулыбалась. — Вдруг возьмет тебя на работу, а? Видишь, я обо всех забочусь.

Эдрик удивленно смотрел на нее, не зная, что сказать. Ему и духа не хватило бы даже заговорить с Каридином, не то что работать с ним. Что делать со свалившимся в одночасье счастьем, он не знал.

Когда Берси ушел в отведенную ему гостевую комнату, Малика вернулась за стол к матери. Брат остался на кухне, чтобы поставить печься хлеб.

Серена повозилась в карманах своей пышной юбки и достала на свет игральные кости.

— Давай партеечку, родная, — улыбнулась она, кидая кости в пустой стакан и потряхивая им.

Малика устало закатила глаза.

— Постыдилась бы, мам. И перед гостем нас позорила.

— Да где ж я позорила? — возмутилась женщина. — Удивляюсь я все тебе, милая: читаешь морали, а вспомни-ка себя в молодости!

Эдрик, услышав это, громогласно рассмеялся.

— О, ты и вправду была оторвой, сестренка!

— Глупое сравнение! — насупилась Малика. — Ты уже прабабушка, мама, а ведешь себя как молодуха. И сколько можно вспоминать?..

— Пока в один день ты нам не расскажешь, чем ты занималась целых пять лет, когда сбежала из дома, — справедливо парировала Серена, делая первый бросок. — Пять! Лучше, чем ничего.

Малика с напускной неохотой взяла стакан и кости и начала их трясти.

— Что мне вам еще рассказывать? Вы знаете, что я путешествовала с караваном. Что я познакомилась с Лантосом в то время. Что еще нужно?

Ей выпало девять.

— Какой самый красивый город в королевстве? — донеслось от Эдрика. — Ты ведь бывала почти во всех. И ни о чем не рассказывала.

— Мне было двадцать один, когда я вернулась. Неудивительно, что мне не хотелось ничем с вами делиться, когда Фарин притащил меня за шкирку. Кэл Шарок, я думаю. Кэл Шарок незабываем. Орзаммару с ним не сравниться.

Мать отыграла десять очков, хлопая в ладоши.

— Ты не должна злиться на Фарина, — сказала она.

— Я и не злюсь. Он вытащил меня из дерьма.

— Ты всегда была его любимой племянницей.

— Вообще-то Эдрик его любимый племянник, — покачала головой Малика, перекидывая бросок: одна из костей встала на ребро.

— Ну, я и говорю: племянницей, — хихикнула Серена. Кости звонко покатились по столешнице.

— Ах, ну если так! Знаешь, у него не такой уж и большой выбор из двух племянниц. Иногда мне кажется, что он нас с Эдриком любит больше своего сына. Но я этого не говорила.

— Так Гурни не его сын! — сказала старушка так, будто это было непреложной истиной.

— Матушка, ну вы опять за свое! — раздраженно закричал Эдрик. — Не хочу больше слушать эти глупые сплетни, сколько можно. Мужику уже тридцать лет, а вы его поносите почем зря.

— Не наша порода, говорю тебе, сынок, не наша!

Малика застонала, впечатав лицо в ладонь. Мать с братом мусолили эту тему больше двадцати лет.

Когда спор поутих, они продолжили играть. К какому-то моменту обе сбились со счета и в итоге просто бросали кости наудачу. Эдрик подошел к ним и плюхнулся на скамью рядом с Маликой. От него пахло печью и мукой, и совсем чуть-чуть маслом.

Эдрик спокойно и счастливо улыбался, смотря на их препирания, а Малику вдруг вновь охватила тревога.

Ничего не было в порядке. Враг был в их доме. Враг принес заразу в их дом. Они не имеют права… быть спокойны.

Кости закатились под стол, и брат неуклюже полез их доставать. Малика сказала, что устала, и направилась в свою комнату. Мать проводила ее задумчивым взглядом, а Эдрик, только что выбравшийся из-под стола, — недоуменным.

В ее комнате спала Юна. Малика тяжело вздохнула, опускаясь на колени перед кроватью, и ткнулась лбом в перину. Ее руки мелко дрожали.

Она пять лет путешествовала по Тропам, и удача или сама Камень ограждали ее от встреч с порождениями тьмы.

Правда была в том, что она не пропутешествовала и года. Правда была в том, что четыре года своей жизни она провела в КэлʼБароше. Ее не изгнали из Дома только потому, что Фарин поручился за нее перед предыдущим командором. Сказал наверняка, что она перебесится. И перебесилась.

Но теперь КэлʼБарош пал, и Малике думалось: нет нужды вспоминать. Они теряли и теряют, и это уже не должно было никого удивлять.