Малика

Тошно. Тошно и мерзко.

Кадаш чувствует, насколько ей все опротивело, когда она выходит из шумного и душного помещения «Висельника» прямо на холодную ночную улицу. Прохлада не приносит облегчения, голова все еще болит после разговора с Тетрасом, из которого даже после всех стараний не удалось вытащить правдивые сведения о произошедшем в горах Виммарк. Гном говорил уклончиво, делая вид, будто говорит чистую правду. Но Малика прекрасно знает, как выглядят недоговорки. Они скрипят у нее на зубах, словно песок.

Тетраса ей посоветовали как хорошего информатора, гнома-который-знает-все-в-Киркволле.

Вот только никто ей не сказал, что при всем этом он еще и замечательный лжец.

Понадобилось чуть больше времени — почти месяц — чтобы все-таки выяснить, через небольшие зацепки и свидетелей, что в «виммаркском инциденте», как его уже успела прозвать Кадаш, была замешана Защитница Киркволла.

А это автоматически лишало любого шанса на отмщение.

Не то чтобы Кадаш хотелось мстить, но Шибач капал ей на мозги почти в каждом письме, и это порождало гнев и на него, и на злосчастную Защитницу.

Еще месяц Малика тратила свои силы и нервы на возрождение торговых связей — завела друзей среди здешних ребят из Торговой Гильдии, восстановила контракты с храмовниками и даже парой магов из подполья, но то были розничные заказы, на первых порах никак не спасавшие положение.

Как ни посмотри, а Хартия в Киркволле находилась в такой беспросветной заднице, что выбраться из нее помогло бы только чудо.

А в чудеса Кадаш не верила уже очень давно. Возможно, с того самого момента, как она вступила в эту самую Хартию.

— Главный гадюшник на всем свете, — выплюнула Малика, разглядывая вечерних посетителей «Висельника». Вечерние посетители в любом заведении были самыми колоритными — еще не потерявшими способность к логичным рассуждениям, но уже достаточно раскрепостившимися, чтобы излить свою душу первому встречному.

— Это ты про «Висельник» или про Киркволл? — захохотал Лантос, сидевший за одним столиком с Кадаш. Ей было приятно видеть его. Она была в Киркволле уже три месяца, и, кроме шлюх в борделе, ей некому было выговориться.

Лантос приятно отличался от шлюх тем, что ему не нужно было платить за разговоры.

— Я о Хартии, Ланс, — вздохнула Кадаш, осознав, что, задумавшись о своем, просто высказала мысли вслух.

О том, насколько ужасна Хартия, она думала постоянно.

— Стара песня. Пора бы уже прекратить беситься, — фыркнул Лантос. — И называть меня Лансом.

— Впрочем, не могу сказать, что «Висельник» и Киркволл лучше, — пропустив мимо ушей возмущения друга, продолжила Малика.

— У тебя вообще что-нибудь «лучше» бывает?

Кадаш промолчала и хмуро глянула на него, задержавшись взглядом на густой темной бороде, запачканной пеной от пива. Заметив на себе этот взгляд, Лантос тут же утерся рукавом и то ли крякнул, то ли хрюкнул.

— Ладно, насчет Хартии, Киркволла и «Висельника» я, так и быть, согласен, — гном недоверчиво глянул в свою кружку, раздумывая, стоит ли рискнуть и выпить еще один глоток, и станет ли после этого глотка пиво хоть сколько-нибудь вкуснее. Впрочем, он все же не сдержался и выпил все залпом, закашлявшись и сморщившись. — Ну и дрянь же…

— Не удивлюсь, если Тетрас с самым злорадным видом ссыт в бочки, чтобы мы потом травились этим дерьмом, — хмыкнула Малика, потешаясь над Лантосом, ни разу до этого не бывавшим в «Висельнике».

Она сама заглядывала сюда крайне редко — в этом, конечно, сыграло и качество здешнего пойла, но больше тот факт, что Тетрас не слишком-то рад был видеть Кадаш. Она не церемонилась с ним, выпрашивая сведения о зачистке Хартии. Впрочем, неприязнь их была взаимной.

Если и было какое-либо заведение в Киркволле, которое Малика посещала с завидной частотой, то только бордель. Побывав однажды в притоне Нижнего города, Кадаш потеряла желание посещать что-либо вообще, ибо эта «здравница», как окрестили ее завсегдатаи, только больше напомнила о том отвратительном мире, в котором жила Малика. Она не за тем посещала подобные места, пусть это и было отчасти лицемерно — бежать из одного порочного места в другое.

Благо, совсем скоро у нее появилась возможность попасть в «Цветущую розу», и с тех пор ее свободное времяпрепровождение превратилось в систематическое пускание денег на ветер — или, точнее, на шлюх, с которыми у Кадаш в каждом городе завязывались тесные отношения. Малику были рады видеть в борделях, а она была рада отдавать свои деньги за час-другой покоя.

За час, на время которого можно было забыть, в каком дерьме она варилась каждодневно. Забыть, что ей не отмыться уже, пожалуй, никогда. Что бы она ни сделала в будущем, вереница лжи и убийств будет тянуться за ней смрадным шлейфом.

В «Розе» ей нравилось. В отличие от борделей других городов Марки, в этом было что-то по странному повседневное. Будто посещаешь трактир, где можно заодно и потрахаться — а многие, по наблюдениям, и заходили сюда только выпить, либо не имея денег на большее, либо просто, как и Кадаш, наслаждаясь здешней атмосферой.

Обрастать привычками — какую из предложенных комнат выбрать, какого мальчика или девочку — было отчасти болезненно. Малике совсем не хотелось привыкать к чему-либо в Киркволле, потому как сам город она ненавидела и надеялась поскорее покончить дела с Хартией, получить деньги от Шибача и свалить куда подальше. Тем более, именно в этот год Большой турнир приезжал в Оствик, и ей совершенно не хотелось пропускать такое событие.

Иногда Кадаш ловила себя на мысли, что могла бы попробовать участвовать в Турнире. Она чувствовала себя довольно умелым воином и была уверена в своих способностях, но в тот единственный раз, когда она все же решилась принять участие в отборочных, все ее планы попортил чертов Шибач, пославший ее за партией лириума в окрестности Орзаммара. Как знал, ублюдок, куда подальше послать, чтобы отпало всякое желание принимать участие в чем-либо. Кадаш тогда была так зла, что даже подумывала в кои-то веки надрать эту жирную задницу, но ее остановил здравый смысл, подсказывающий, что Шибач — ее билет на высшие ступени Хартии, и она не может так просто с ним покончить.

У Кадаш все еще были далекоидущие планы, и, пусть говорили, что жизнь в Хартии коротка, ей отчаянно хотелось это опровергнуть.

В общем и целом, о чем-то подобном она и жаловалась в борделях — о том, как ее достал Шибач, о том, как ее достал один влюбленный в нее придурок из Торговой гильдии, который слал ей письма с завидной частотой — к счастью, не сопливые, но с уговорами бросить Хартию и выйти за него замуж. Кадаш, на самом деле, и не могла сказать толком, бесили ли ее такие предложения или смущали, хотя бы потому, что смущалась она последний раз лет десять назад, не меньше, и уже не помнила, на что это похоже.

Хорошо, что Кадаш не жаловалась первым встречным, как любят это делать такие же пьяницы, как и она. Нет, Кадаш стабильно жаловалась лишь Лантосу да шлюхам, иначе весь ее авторитет в Хартии полетел бы к черту, не успев появиться. У нее было слишком много подчиненных, каждый из которых желал занять ее место, и она просто не имела права проявлять слабину.

С данной целью она и приструнила хартийцев не светиться в «Розе». Видеть эти проклятые рожи было тошно и днем, а уж омрачать свой ночной отдых она бы ни за что им не позволила. Впрочем, хартийцы и сами, без указок начальства, сторонились Верхнего города как обители достопочтенной монны Хоук, от которой многие из них уже успели получить увесистые поджопники.

Кадаш Хоук не боялась. Нет, в составе отряда хартийцев наткнуться на нее в подворотне гномке совсем не хотелось, но пока она гуляет по Киркволлу в одиночку, вряд ли ей стоит бояться гнева Защитницы — та ведь не наемная убийца какая-нибудь, чтобы устранять единичные цели. Телохранители в виде десятка гномов Малике не требовались, так что и внимания она не привлекала, без доспеха даже сходя за обычную такую гномку.