Страница 3 из 5
И этот момент все ближе. С каждым хриплым вздохом, с каждой вещью, выпавшей из огрубевших язвенных рук.
В глазах придворных укором маячат зеленые кресты, напоминая о месте, где он должен быть уже давно. С такими же, как и он.
С прокаженными.
С каждой ночью король без лица все отчетливее чувствует путы, привязывающие его к седлу, а его меч к его руке. Веревки больнее впиваются в кожу, будто он действительно может почувствовать эту боль.
С каждым рассветом тени вокруг его постели становятся все гуще, почти приобретают какое-то подобие голоса. Кто-то всегда шепчется за спиной.
Он давно перестал искать ответы, даже если Господь и наказывал его за какие-то грехи или что-то хотел от него. Слишком многое на кону, чтобы предаваться подобным мыслям.
Слишком многое нужно успеть сделать. Даже если эта смерть и ленивая, король без лица не знает, когда именно…
Уладить дела в королевстве. Постараться уладить. Решить дела с наследником. У короля без лица нет детей и не будет никогда. И это еще один крест, который он видит в чужих глазах.
Он окружил себя не самыми лучшими людьми и уже не может этого изменить. Но бессилие только подогревает желание сделать как можно больше перед неизбежной смертью.
Колокольный звон отдается эхом в голове. Король смотрит мутным взглядом на узкие улицы святого города, и ему кажется, что он чувствует запах крови. Будто те реки, бушевавшие здесь столетье назад, никуда не делись. Не впитались в камень, не были вымыты с огромным трудом.
Король без лица почти не различает запахи, но видение крови преследует его почти до самой ночи. Бессонной ночи, в которой бодрствование сочетается с полубредом.
В бреду он вновь крепко привязан к своему коню, а меч уж точно не выпадет из руки.
В бреду ему слепит глаза отражающийся от Истинного Креста свет, и он закрывает лицо ладонью, стыдясь этого, будто смертельного греха. А проснувшись, не может понять, почему.
Утром он не видит ни рассветного солнца, ни теней у изголовья. Никто больше не шепчется за спиной, а мутные зеркала не показывают одно и то же уродство день за днем.
Над Святой землей восходит солнце, изгоняя тени.
И, кажется, в этот момент у короля без лица больше всего сил продолжать жить.
Комментарий к Король без лица
стоило бы поместить в фэндом, но пусть будет здесь.
те, кто догадается, о ком, те догадаются.
========== Путники ==========
Мы уходим, уезжаем долгими поездами из мест, испепеленных пожаром.
В таких местах обычно ничего не остается для нас. Они заплывают гнилью, прорастают кривыми, израненными войной людьми. Города-призраки смотрят на нас своими пустыми глазницами, и мы отводим взгляд, стараясь не думать, что когда-то на этом пепелище струилась жизнь.
Мы покидаем длинными караванами места, где нас больше не ждут. Мы уходим из гор, из пустынь, из горящих лесов и раскаленных равнин только затем, чтобы в конце своего пути найти места, где мы никому не нужны.
Уходим, прячемся в спасительной тени вековых деревьев, тянущихся бесконечной чередой, только чтобы обрести покой, не ведомый ранее.
Переплываем целые океаны, чтобы найти людей, что нас признают, не прогонят, не убьют.
Бежим из дома, в котором поселился враг, и отправляемся в длинные паломничества за истинной свободой.
Но, пускаясь в путь, мы не знаем, когда он закончится, и каждый город нам кажется тем самым, Святым, а каждый человек, определенно - Всехлюбящим…
Мы уходим, уезжаем долгими поездами. Смотрим на случайных попутчиков и выискиваем среди них чистые души, которым можно довериться - и редко находим, к своему разочарованию. Чистые души не прячутся по трюмам кораблей, не подкупают вышестоящих, когда без разрешения нет возможности выехать из страны. Чистая душа никогда не бросит пожар, не попытавшись его потушить.
Чистые души очень часто покорны судьбе, а мы никогда не были чисты.
Мы уходим длинными караванами, навалив на ослов и щуплых кляч все свои пожитки. Наш дом грабят дикари, и мы идем на юг в поисках нового.
Но у любого дома есть свои хозяева, и мы предстаем чужаками.
Мы покидаем нашу землю, ибо она бесплодна, а зимы холодают с каждым годом. Наши дети умирают, мы устали от нашей затянувшейся слабости.
Это путь, который мы выбрали. Когда больше нет сил, когда думаешь, что не выживешь, нужно просто встать с колен и отправиться вперед. Долгими поездами, длинными караванами.
Мы уходим и оставляем позади себя города-призраки, что когда-нибудь вновь наполнятся жизнью, но уже не нашей и не наших детей.
Впереди может ждать лишь бездна, но на время этой дороги мы будем жить, как не жили никогда прежде. Сбивать ступни в кровь, обнимать за шею захворавшего осла, поить последней пресной водой беднягу в углу трюма.
И никогда не оглядываться назад.
========== Аве ==========
Я привычно ступаю в двух шагах от Величия и смотрю на его идеальную спину и завитки волос, опускающихся на плечи. Расстояние в два шага устраивает и его, и меня. Моя роль незавидная, но позволяющая идти так близко.
Гордость и надменность в походке Величия не исчезают ни на секунду, но улыбка его, увиденная мною раннее и наверняка наличествующая и сейчас, сломана в изгибе линий. Разлом этот идет прямиком из тяжелых мыслей и тяжелой короны, давящей на виски, словно терновый венец. Сравнение со Священным Писанием заставляет меня выдавить из себя тонкую усмешку.
За прекрасными окнами дворца рушатся стены Храма, и кричит в едином порыве паства, уставшая быть покорной диктату пастуха.
Я ступаю по мраморным ступеням, поднимающимся в царскую опочивальню.
Величие напряжено и отдает по пути приказы такие же напряженные, не забывая разбито и холодно улыбаться и увещевать испуганных придворных в том, что все будет хорошо.
Смех рвется из моей глотки, и я прячу его за кашлем. Непрошенное «Аве!» щипит язык, но я позволяю себе лишь улыбку. Мое положение позволило бы и большее, но синяки еще не успели принять желтизну и все так же болят.
За стенами великого дворца толпа сжирает сама себя, поглощает слабых и невнимательных. Тонкие стены пропускают злые крики и испуганные возгласы, вызванные неожиданной попыткой стражи подавить восстание (хотя, разумеется, этого стоило ожидать бунтующему сборищу).
Мятеж, конечно, начался не с низов, мы с Величием понимаем это очень хорошо. Я, может быть, понимаю даже лучше.
У Величия просто чуть больше самоуверенности, затмевающей глаза. У меня, в отличие от господина, никогда не исчезнет представление о последствиях моих ошибок.
Но этот рассказ не обо мне, впрочем.
Смотреть сверху на разверзнувшуюся внизу лавину оказывается очень приятно и волнующе.
«Идущие на смерть приветствуют тебя», - шепчу я, не скрывая улыбки, и спиной чувствую, как Его Величество вздрагивает. Его это, безусловно, пугает.
Я давно отвык бояться чего-либо. Даже смерти, безнадежно настигающей каждого.
А ведь сегодня погибнет много душ. И из числа паствы, и из числа пастухов.
За окном рушатся самые крепкие стены и цепи, разгорается пожар, не виданный никем ранее. Во дворец проникают тени-убийцы с лицами друзей. Величие сдавливает в руках свой венец, снятый с тяжелой головы, и смотрит мне в спину, как я смотрел на него совсем недавно.
Огонь и тени, и топот быстрых ног по мраморной лестнице приближаются с каждой секундой, толпа внизу ревет, уже не считая погибших, и я наконец-то смеюсь, стискивая увитыми перстнями пальцами холодный подоконник.
Величие больше не улыбается. Величие спрашивает, почему я смеюсь, и я говорю: «Ну разве это не смешно? Разве не смешно, когда великие становятся жертвами своего окружения? Старая история, но все натыкаются на нее, будто впервые».
Стой я в двух шагах от Величия, получил бы новый синяк. Может быть, даже умер бы. Но я стою дальше, а повелителю тяжело подняться с родной, ставшей его последним приютом, постели.