Дети тиранов

Моя улыбка ломается, когда тяжелые двери рушатся, распахиваясь, и внутренности опочивальни впускают в себя чужаков-друзей. Моя спина не видит ничего, что происходит на шелках и бархате, среди золота и изумрудов, и уши не хотят слышать, а глаза смотрят только на женщину в толпе, сидящую на плечах своего мужчины и размахивающую снятой с себя рубахой.

Я шепчу «Аве», встряхнув головой, и горох в погремушках на моем колпаке заглушает и чахлый, с трудом признающий поражение, крик Величия, и голоса нападающих, не обращающих на меня внимания.

Аве, новый день.

Аве, новая эпоха.

========== Сто пятнадцать ночей ==========

В ту памятную ночь незнакомка смотрела на меня глазами человека, уже заранее мертвого. И знающего об этом как никто другой.

В ту ночь из церкви на холме доносилось вдвое больше молитв, чем за все ее существование. Голоса стенали и плакали, не получая отклика.

В ту ночь жгли тела несчастных.

У незнакомки было трое таких в семье. Она не просила и не молилась, но лишь смотрела, и взгляд ее, прозрачный и больной, заставлял меня испытывать стыд.

Что я делал здесь? Чем я помог этим людям? Их господа сбежали, стоило только первому смраду миазмов появиться в воздухе, и оставили на откуп судьбе сотни людей, не имевших возможности покинуть этот клокочущий болью город. Я прибыл сюда за несколько дней до закрытия ворот и вскоре понял, что мои соратники ничем не лучше здешних сеньоров. Они напивались вином до беспамятства и надеялись, что смерть отступит сама.

Но она никогда не отступала.

В ту безлунную ночь, когда стража выгоняла отчаянных жителей из публичных домов, главных рассадников болезни, бледнолицая незнакомка смотрела на меня с невысказанным укором. Я вдыхал сладкий запах ладана, не вызывавший ничего, кроме тошноты, и смотрел на нее в ответ, думая, что…

Возможно, я бы влюбился в ее невесомую красоту, если бы не город, убивавший сам себя, и не тени ее родных, уже давно отпетых в соборе.

По ночам жгли тела несчастных.

Днем из темниц вытаскивали ведьм.

Я не верил, что дело в происках еретиков, но в ту ночь, когда незнакомка вела меня сквозь темные улицы, мне всюду мерещились демоны. Выглядывающие из-за угла, чего-то ждущие. Я замечал их краем глаза и сжимал трость сильнее, готовясь дать отпор.

«Доктор, — говорила незнакомка, и голос ее, далекий и преисполненный силы, внушал трепет. — Давайте спасем сегодня столько душ, сколько сможем. А после… Лишь после нам будет дозволено пролить над ними наши слезы»

Я помню, скольких мы спасли в ту ночь, а скольких нет. Трех детей, мальчиков, двух мужчин, одну женщину и священника церкви на холме. Их не пришлось оплакивать над кострами.

Незнакомка вела меня по узким сырым улицам, зная, куда точно нужно идти, и я следовал за ней. Она была мне проводником и лучшей подругой, бледным призраком, чьего лунного света не касался гной болезни.

Запах ладана кружил голову, бег от одного дома к другому заставлял мои немолодые ноги ныть в напряжении, но то были глупые мелочи.

В ту ночь, когда в хмуром городе ревела, рвалась наружу дьявольская хворь, мы успокаивали ее всем, чем могли. Того было мало, но надежда, отражавшаяся в глазах горожан, придавала сил и нам тоже.

Мы говорили: «Не оставляйте мертвых в домах».

Мы говорили: «Не верьте тем, кто продает реликвии и обереги — то негодяи, пирующие на костях».

Мы надеялись, что нас послушают.

В ту ночь я не спал, слушая непрекращающийся хор голосов, доносящихся из высокой церкви на холме.

Незнакомка в темных пыльных одеждах смотрела на меня взглядом, полным решимости. Ее руки дрожали, но просьба научить ее врачебному делу — просьба, за которую нас обоих бы казнили — звучала увереннее всего, что творилось в этом проклятом, страдающем месте.

Я видел на моей прекрасной ночной подруге следы болезни и знал — ее помощь мне была сродни предсмертной исповеди.

Когда над плачущим городом поднималось робкое солнце, до конца этого кошмара оставалось еще сто пятнадцать дней.

И, в отличие от той самой ночи, в эти сто пятнадцать ночей у меня не было иного проводника по улицам, кроме меня самого.

========== Дети тиранов ==========

Мы, дети тиранов и убийц, смотрим на мир из узких тюремных окон. Мы ждем своего часа, запертые в утробах наших матерей, безо всякой возможности вдохнуть воздуха свободы.

Наши отцы строят высокие стены, погружающие целые города в холодную тень. Мы ищем свечи, чтобы осветить ими мрак, но наши запястья облачают в кандалы.

На наших руках должны быть легкие белоснежные ленты, а не ржавый металл. Но мы терпим.

Наши деды и прадеды — палачи, боявшиеся черных кошек и видевшие зло везде, но только не в самих себе. Наши матери — бледные тени того, кем они могли бы стать, но кем не станут уже никогда.

Наши отцы — тираны, провозглашавшие свою власть выше власти Бога.

Мы не такие.

Когда наступит наш час, быть может, мы все исправим. Некоторые из нас станут такими же, как и наши предки, но будут и те, кто преодолеет страх неизвестного и откроет новый век.

Так что, не плачь, дитя, когда осознаешь несовершенство. Мы все осознаем его в какой-то момент. Я тоже.

Мы все идем нехожеными тропками, поросшими пылью от времени, и не верь, что это не так, что бы там ни говорили. Хоть мы и сталкиваемся с дорогами, похожими на дороги других, мы все равно следуем по ним в одиночестве, сами спотыкается об острые камни, набиваем кровоточащие мозоли — мы сами, и никто другой, не верь тем, кто говорит иначе. Они хотят умалить твои заслуги, присвоить их себе.

Не плачь, дитя, когда останешься один в душащей темноте — это этап, через который проходят все, от бедняков до богачей.

Это путь, которым идут дети тиранов.

Сын султана подсматривает за отцом так, словно он вновь ребенок. Словно проверяет его, заметит или нет.

Но он не замечает. Его спина сгорблена, а больные глаза устремлены на ровные строки какого-то трактата — рассмотреть нет возможности. Обманчивый свет свечи вычерчивает фигуру султана из вечерних сумерек.

За ним вьется шлейф побед и славы. Поверженные враги признают его превосходство, а завистники не смеют произнести ни слова. И вот он, на исходе лет, один. В такой же иссохшей, как и его крепкие руки, темноте, которую не в силах рассеять даже свет сотен свечей. Стены шатра колышутся от стонущего ветра, всюду забивается остывший песок.

Сыну султана нужен совет, который может решить всю его жизнь, совет не правителя, но отца. Сын султана смотрит на фигуру владыки сквозь щель шатра и не смеет войти, нарушить покой.

Ему мерещится, что отец что-то говорит, но то лишь ветер, доносящий обрывки фраз, сказанных не здесь и не сейчас, а много лет ранее.

Когда рабы надрывали спины, стирали в кровь руки и плечи, и среди них не было никакого Моисея, что помог бы им найти землю обетованную. Одиночество их было взаимным.

Когда у власть имущего есть желание, он милосерден. Когда ему хочется, он безжалостен и переносит эту безжалостность без мук.

Когда его власть неполна, когда она трещит по швам и контролируется всеми подряд, у тирана, быть может, проснется совесть. Быть может, злость. Это всколыхнется в нем от бессилия, заставит задуматься. Почему все не в его руках? Он будет ошибаться в своих суждениях снова и снова, пока не поймет — дело не в нем самом, а в мире вокруг.

Нам говорят, что мы не учимся на чужих ошибках, но что делают тираны? Они замечают ошибки лишь сожженных на кострах и распятых, но не свои.

Когда мы признаем ошибки наших отцов, когда мы видим их тень в нас самих и ищем, как ее изгнать — тогда мы становимся по-настоящему мудрыми.

Наши собственные дети, впрочем, могут стать еще хуже наших предков. Они могут возненавидеть нас, решить, что знают, как лучше, и в этом не будет ничего дурного. Все движется, меняется и в любом случае придет к тому, за что мы боролись. Чем сильнее и дольше гнет, тем больше сопротивление.