Запомни меня таким

Стив вдохнул поглубже и уверенно утопил оранжевую кнопку в панель.

Загудели сервоприводы. Тяжёлое стекло, откинутое вбок, пришло в движение и, встав в пазы, отрезало его от пространства бункера. Стало оглушающе тихо, но ненадолго. Тут же зашипела газовая смесь из форсунок. Стив улыбнулся, почувствовав свежий, влажный, словно наполненный озоном воздух. Как после грозы. Сзади зажужжала автоматика панели с трубками и катетерами. Их жала выглядели устрашающе-длинными, и Стив предчувствовал неприятные ощущения в момент, когда они войдут в тело. И всё равно оказался не готов.

Он громко вскрикнул от прошивающей боли, прострелившей его от затылка до самых мизинцев на ногах. Колени ослабли и подкосились, но он не упал — ложемент крепко держал его. Он почувствовал вдруг, как отнимаются конечности — медленно, страшно, по частям. Сначала он перестал чувствовать пальцы. Затем сгиб кистей. Затем понял, что руки у него отняли по локоть, а ноги по колено, и вскоре у него осталось только тело, которое спустя недолгое время тоже отказало. Это было самое страшное ощущение за всю его жизнь: словно он — только пустая, лёгкая голова, сидящая на неподвижной аморфной шее, — и больше ничего.

Впрочем, скоро он перестал себя чувствовать полностью, растворяясь в мареве, подступающем извне, из самих глубин сознания. Он больше не имел тела, но — вдруг понял и обрадовался этому, как ребёнок — это было не важно. Он почувствовал себя больше, намного больше. И ощутил, как падает куда-то с огромной высоты. В память Баки? Чувство падения было таким ярким и бодрящим, что Стив зажмурился — хотя у него не было ни глаз, ни головы, ни тела. Смешно, насколько привычки сознания управлять чем-то ощутимым, физическим прорастают в нас. Он падал, и чем ближе был к цели, тем яростнее бился его несуществующий пульс. Он ликовал и предчувствовал, и был совершенно счастлив в этот момент.

Первое, что он увидел после падения и оглушающей, слепящей темноты, было лицо юного Баки. Он шёл рядом, плечом к плечу, — живой, родной, до одурения близкий — смотрел на него сверху вниз и лукаво улыбался.

========== Эпилог. ==========

Стив едва ли замечает хоть что-нибудь вокруг.

Ещё слишком ярко, чересчур шумно, и все чувства перетянуты и звенят от напряжения.

Он видит Баки — его мягкое гладковыбритое лицо в ореоле смазанного фона, на котором Стив не может сфокусироваться. Не хочет.

Потому что Баки — живой, родной, тёплый — рядом, он так близко, что протяни руку — и коснёшься, наконец…

Движение стоит такого усилия, что вызывает мнимую судорогу. Боль тяжело наваливается на сознание и обжигает его повсюду. Отчего? Что происходит? Прорываясь сквозь непонятные ему блоки и барьеры, он всё же заставляет себя поднять руку и тронуть Баки за скулу и краешек рта, едва коснувшись пальцами — он уже и забыть успел, какие смешные, тонкие у него были пальцы. Лёгкое, мажущее движение, но Стива обдаёт от него жаром и счастьем настолько, что он едва не теряет сознание.

Кожа Баки тёплая и гладкая. Такая молодая. Господи…

— Что такое? — спрашивает Баки, чуть хмурясь. — Что с тобой, Стиви? У тебя вид, словно ты призрака увидел.

Стив потерянно мямлит и с подозрением смотрит на свою руку, отвечает что-то про «ты запачкался», уводя разговор подальше от скользкой, опасной темы.

Стив с ужасом понимает, что говорит не он. Говорит тот малыш Стив, которого помнит Баки, который сейчас рядом с ним, а он — он всего лишь оператор, забравшийся в чужую память и греющийся от не предназначенного ему тепла.

Он оператор. Он тот, кто меняет память, вмешиваясь в поступки подконтрольного человека из воспоминания, и от внезапно открывшихся перспектив Стиву, тому, что от него сейчас осталось, становится дурно. Весь ужас изобретения Золы он понимает только тогда, когда чувствует — через малыша Стива, смущённо сжавшего свою руку в слабый кулак, — как до сих пор печёт пальцы, и как он украдкой трогает указательный и средний большим пальцем, словно размазывая жгучее ощущение по коже. Словно надеясь, что оно останется подольше. Он сам не понял, что произошло.

Стив-оператор стонет и ложится ничком — так он ощущает это, хотя на самом деле ничего не происходит. Они с Баки всё так же идут куда-то, и Стив вдруг отлично вспоминает этот день. Им двадцать, в Бруклине стоит засушливое лето, его всё чаще посещают приступы астмы, а сейчас им под ноги ложится тротуар обратной дороги от огромного универмага «Эбрахем энд Штраус», куда Баки ходит каждую неделю проведывать новые туфли для танцев. Лаковые и со звонкими каблуками-набойками, они приковывают взгляд ещё вдали от витрины, и Стив, каждый раз видя их на аккуратных ступнях Баки, тихо прищёлкивает языком. Задранные повыше штанины оголяют изящные щиколотки, и у Стива чешутся пальцы — так сильно он хочет зарисовать это, навсегда оставить в своей памяти. У Баки пока не хватает денег на них, но он работает и откладывает, медленно и неторопливо. Баки очень целеустремлённый и уверенный в своих желаниях, он не изменяет им. И Стив знает — рано или поздно эти лаковые туфли будут бликовать на ногах Баки, пока он кружит в танце очередную хорошенькую партнёршу. Впрочем, так и случилось месяцем позже.

Стив усмехается, вспоминая эти милые, ничего ему прежнему не говорящие моменты. Можно ли быть глупее и трусливее, чем он был в свои двадцать? Можно ли любить сильнее, чем он любил?

Стив хмурится. Прошедшее время не для этих слов. Он может сказать с уверенностью — ничего не изменилось.

Он наблюдает за разговором глазами малыша-Стива и оторваться не может от Баки, который беззастенчиво и мягко, по-дружески флиртует с ним. Это так ненавязчиво и завуалированно, что у малыша-Стива нет ни единого шанса понять и оценить.

Стив только улыбается и наблюдает; и понимает вдруг с кристальной ясностью, что это и есть программа-максимум, которую он позволит себе как оператору. Он не посмеет вмешиваться больше, не имеет никакого права отбирать у них двоих их ошибки и победы, их маленькие шаги друг к другу и мгновения опьяняющей нежности. Он не посмеет отобрать ни одну обиду, ни одну общую на двоих драку, ни одно горькое, громкое слово, что иногда говорились друг другу в запале. Он не имеет права вмешиваться. Всё между ними было правильно. Нечего менять.

И если сейчас он позволяет себе окунаться в волны удовольствия от того, что теперь он видит намного больше, малышу Стиву это ни к чему. Он ещё не готов к пониманию.

Стив вспоминает тот самый вечер и думает с горечью сожаления, что не успел к тому времени. Он не уверен, что смог бы сдержаться теперь, потому что к тому моменту, к его двадцатипятилетию он и так был уже достаточно готов ко многому. Он фантазировал и размышлял, думая над разными вещами и словами, поворачивая их в мыслях так и эдак. Он всё никак не мог сделать первый шаг, потому что смел сомневаться насчёт сигналов Баки; но когда тот рассказал ему… Стив помнит — всё равно не решился. Ему прошлому просто не хватило уверенности в себе и смелости, которая всегда горела в серо-голубых глазах напротив. Баки был уверен в том, что неотразим. Стиву этого не хватало.

И он думает, что это был бы единственный раз, когда он вмешался бы и чуть — совсем немного — подтолкнул себя. Он даже не посчитал бы это изменением.

Но им двадцать, и та ночь осталась далеко позади в памяти Баки, а нескладный двадцатилетний Стив и его сомнения вызывают только улыбку и заставляют мягкий, тёплый клубок сожалений ворочаться внутри.

Стив понимает, что отвлекся, только когда время вдруг ускоряется, всё движется быстрее и почему-то в обратную сторону, даже несётся, свистя, мимо. Он прыгает вслед воспоминаниям Баки, словно смотрит перематываемую назад видеокассету, как если бы был внутри фильма, наблюдая только моменты, в которых присутствует. Некоторые из них очень короткие, некоторые — намного длиннее. Он смотрит их, как старое, доброе кино. Смотрит всё время, пока не понимает — если бы у него сейчас было лицо, оно бы не просыхало от влаги.