Запомни меня таким

Им семнадцать, пятнадцать, четырнадцать, и чем ближе Баки подбирается в своих воспоминаниях к их встрече, тем неуютнее, волнительнее Стиву. Он чувствует беспокойство и тревожится, потому что знать не знает, что приготовила программа, чтобы стереть их встречу. Не знает, сможет ли исправить это, чтобы между ними всё осталось правильно.

Неожиданно всё замирает на моменте, который Стив вспоминает не сразу, но когда вспоминает — не может сдержаться и честно, искренне, всем собой улыбается.

Они с Баки лежат на тёплом шерстяном одеяле на крыше его, Стива, дома. Туда есть лаз неподалёку с квартирой — для трубочиста. Они с Баки часто тайком от матерей лазали туда по вечерам, когда на небе ярче загорались созвездия. Стив стелил одеяло на жесть крыши, прогретую за день солнцем, Баки доставал печенье. Они ложились рядом, почти касаясь локтями, и смотрели вверх, то и дело показывая в небо пальцами.

Им по десять, и Стив не может смотреть на Баки глазами себя-ребёнка спокойно. Это странно, так странно — понимать, что тот маленький человек, что лежит рядом с ним на одеяле, и ты, прошедший и испытавший столько всего, одно и то же. Одно целое. Как такое вообще возможно?

— Кассиопея, — говорит Стив, показывая в небо. Баки смещается ближе и касается головой виска, чтобы точнее проследить взгляд.

— Врёшь. Откуда ты знаешь, что это точно она? А не вон та, чуть правее, или вон та, — он тоже тычет вверх пальцем, и Стив внутри улыбается.

Стив рядом с Баки вздыхает.

— Ну потому что она в созвездии. Вот, смотри…

Он начинает водить пальцем, рассказывая название всех звёзд рядом и пытаясь объяснить, как выглядит созвездие. Баки лежит так близко, что можно почувствовать детский запах его жёстких непослушных волос. В какой-то момент Баки сдаётся, и, не пытаясь больше вглядываться, выдыхает между зубов:

— Умник.

Стив хихикает и возвращает:

— Тупица.

— От тупицы слышу.

Их перебранка длится до того момента, как Баки вдруг не говорит:

— А ведь я, как вы только переехали, жуть как тебя невзлюбил. Даже и не думал с тобой дружить.

Стив медленно, глубоко вдыхает носом себя-мальчишки и чувствует запах летней ночи, крепко смешанный с ощутимым запахом остывающей жестяной крыши.

— Почему? — тихо, чуть обиженно спрашивает Стив.

— Ну-у, — тянет Баки, а потом приподнимается на локте и смотрит на Стива. — Ты был таким хилым и бледным, терпеть таких не могу. Тут же подумал — ну всё, пиши пропало. Начнётся теперь — помоги мне то, помоги мне сё, а мать будет наседать — ну он же такой болезненный мальчик, Джимми, как тебе не стыдно? Думал, прицепишься ко мне и будешь таскаться, или наоборот, из дома не выйдешь из-за своих болячек.

— Это ты ко мне прицепился, — едва слышно отвечает Стив. — Никто тебя не просил.

— Ну как же, — хмыкает Баки, — смотреть, как доходяге-соседу нос расквашивают и по земле возят? Я, конечно, не неженка, но и не дерьмо, Стив Роджерс. Попробуй тут не прицепись.

Стив смотрит изнутри в едва видные, блестящие в темноте глаза Баки и хочет сказать — я знаю, Бак. Знаю это, как никто другой.

Стив-мальчишка фыркает и отворачивается, снова глядит в небо, словно есть там хоть что-то интереснее и важнее.

— Ладно, не дуйся ты, — Баки сбоку легонько толкает его локтем. — И пошли спать уже, а то холодает. Как бы тебе не простудиться.

— Курица-наседка, у мамы моей научился? — дерзит Стив и поворачивается лицом, но Баки уже поднимается на ноги.

Стив внутри чувствует, что уши у Баки горят.

— Я когда увидел, как ты в третий раз поднялся и снова на тех мальчишек кинулся, — он вдруг запинается и мнётся, - ну, зауважал тебя. Смелый ты. Но дурной, конечно.

Стив вспыхивает и вскакивает на ноги, и несётся по покатой крыше за Баки, улепётывающим от него. Снизу кто-то кричит в открытое окно, чтобы «они, черти, прекращали бегать там, а то крышу проломят». Это действует на Стива. Он замедляется, едва справляясь с дыханием и колотящимся сердцем, и возвращается обратно к оставленному одеялу. Его нужно свернуть и забрать, иначе мама будет ругаться. Баки подходит и мягко забирает одеяло себе, пока Стив, открыв крышку чердачного лаза, примеривается в темноте к ступенькам лестницы.

Стива снова закручивает и уносит водоворот памяти, и он так сильно хочет чуть задержаться в этом странном, тёплом моменте, что тянется и тянется к нему всем собой. Это не помогает. Его несёт всё дальше, мгновения их с Баки дружбы мелькают короткими кадрами, и теперь он точно уверен, какая будет финальная точка.

Стив сваливается в свои восемь, точно падает с неба на землю, и ему больно. Он трёт локоть и коленку, пока не понимает — вот оно. Случилось.

Двое мальчишек постарше и заплаканная — так он помнит — девочка в углу переулка, и его бьют снова — теперь куда-то по скуле, со всей силы, его голова мотается, и он снова падает.

У обидчиков нет лиц — только гладкая смазанная поверхность кожи. Они бьют точно и механически, и Стив понимает с ужасом — так выглядит программа Золы.

И намерения у неё совершенно понятные. Стиву не нужно видеть выражения глаз, чтобы почувствовать это всем собой.

Всё правильно. Самое простое решение самое верное. Его должно не стать сегодня. И тогда Баки пройдёт мимо непонятной измаранной кучи за мусорными баками, в которой мусорщик намного позже опознает забитого до смерти мальчика.

Стив поднимается и получает ещё один удар, судя по ощущениям, куда-то в область печени. И вдобавок — пинок в живот, сильный, отталкивающий, из-за которого он валится навзничь, больно прикладываясь лопатками. Острый булыжник, на который он мог угодить затылком, остаётся в каких-то нескольких дюймах от его головы, и Стив, скашивая глаза, невольно признаёт: всё серьёзно. Ему нужен план. И другого, как вставать снова и снова, дотягивая до момента появления Баки, у него нет.

Принцесса, ради которой и затеялся этот рыцарский турнир, стоит у кирпичной стены, прижимая к груди игрушечного медведя с оторванной лапой. Кажется, из-за этой игрушки всё началось. У девочки замаран подол светлого платья и… тоже нет лица, понимает Стив, когда смотрит выше. Это не странно, — Баки просто не помнит её. Стив, впрочем, тоже — ему не до этого. Ему нужно выжить во что бы то ни стало. Он поднимается, встряхивает гудящей головой, складывает цыплячьи кулаки и идёт на таран, выпячивая нижнюю губу. И если программа может удивляться — пускай она удивится, думает он, падая и снова поднимаясь. Поднимаясь даже тогда, когда кровь из рассечённой брови заливает левый глаз, а правый плохо открывается из-за наливающегося фингала. Даже тогда, когда мальчишка-Стив выдыхается совсем, и Стив, огромный, опытный, старший, одной своей упёртостью и волей поднимает его тело и снова заносит рассаженный до крови кулак. Он знает — ещё немного, и Баки подбежит со спины, врезаясь в обидчиков, и закричит…

— Эй! Вы что вообще творите такое! — раздаётся сзади знакомый звонкий голос, и Стив улыбается. Наверняка, на окровавленном детском лице это выглядит страшно, но Баки ещё не видит, а Стив так крепко слился с собой-ребёнком, что мигом прекращает улыбаться. Баки врезается в ближайшего мальчишку с разбегу, тут же сваливая его на землю и точно ударяя его по уху. Он, жилистый, сильный, злой как черт, осёдлывает его и бьёт снова и снова, пока второй, чуть замедленный из-за смены алгоритма действий, идёт на выручку. Но Стив тут тоже не зря стоит. Он бежит и повисает на мальчишке-без-лица, на программе-убийце, и держит так крепко, что тот не может двинуть руками. Зато он отлично бьёт лбом по голове, и Стив поздно понимает свою ошибку — его ошпаривает болью, картинка меркнет, и он теряет сознание.

— Стив, — слышит он словно издалека. — Стив, эй, приятель, а ну просыпайся. Ну же…

Стив шевелится и еле-еле приоткрывает один глаз.

Он видит Баки и чувствует, как течёт по лицу вода. Из-за спины Баки яростно светит солнце, и Стив пытается улыбнуться, ведь это так правильно. Баки — солнце, думает он, всё же улыбается и тут же стонет, потому что разбитым губам больно.