Запомни меня таким

— Ничего. Серьёзно, Нат. Ровным счётом ничего. У нас осталось здесь не больше сорока минут. Я понимаю, что Баки не вытащить отсюда. И я не знаю, что с этим делать. Не знаю, что мне делать.

Наташа повернулась и вдруг посмотрела так, что у Стива перехватило дыхание. Бесконечно устало и бесконечно тепло. На её гладком лице между бровей и на лбу залегли морщинки. Кожа под глазами потемнела. Наташа собрала губы к центру в очаровательную укоряющую розочку. Словно говорила без слов — ну что ты опять выдумываешь? Зачем снова берёшь на себя весь груз и тяжесть от несправедливого устройства этого мира? Сколько бы ты ни нёс на себе всё это — ничего не изменится. Так зачем, Стив?

У Наташи были очень тёплые зеленоватые глаза. Как трава в конце лета, уставшая от палящего солнца. Наташа смотрела и молчала, и Стив не мог не улыбнуться ей.

— Что случится, когда Баки дойдёт в своей памяти до нашей встречи? Что произойдёт с ним? — спросил Стив.

— Боюсь, у меня нет ответа на этот вопрос. Пока. Программа настроена таким образом, что обязательно дойдёт до безопасного момента, начиная с которого все дальнейшие изменённые воспоминания не будут вызывать конфликта меж собой. И отключится, возвращая герра Барнса в реальный мир. Конечно, это будет уже не совсем тот человек, которого вы знали, капитан. Но ведь это не так уж важно, если взять в расчёт то, что он жив?

Наташа положила свою маленькую, аккуратную ладонь на широкую руку Стива и сжала. Крепко, сильно. Стив смотрел перед собой. Его глаза больше не были потухшими, а плечи распрямились.

— Я вот что нарыл, — отозвался вдруг со своего места Тони. — Если мы найдём здесь достаточно снотворного, я сниму защитные панели вот тут и тут, — он ткнул в голографию схематического изображения капсулы, — чтобы ввести его в трубку к питательной смеси. Я ничего не могу сказать о безопасности этого метода для Барнса, но он глубоко заснёт, нейропроцессы замедлятся, и можно будет попробовать механическим путём…

— Здесь нет медикаментов, кроме самых простых, герр Старк. И никакого снотворного, которое вы могли бы ввести в трубку. Но спасибо за идею. Я подумаю над усилением защиты самой капсулы.

Стив потянулся и встал. Подошёл к Тони и, чуть нависнув над ним, вгляделся в медленно вращающуюся голографию капсулы.

— Я пытался, — выдохнул Тони совершенно разбитым голосом. Он чертовски устал и был явно расстроен.

— Я знаю, Тони, — ответил Стив и положил руку ему на плечо. — Спасибо. Правда, спасибо, что вы с Нат пошли со мной. Окажись я тут в одиночестве, и не знаю, что бы натворил. Ничего хорошего, это точно.

Тони спрятал лицо в руки, как вдруг в динамиках по углам взвыл сигнал, и механический женский голос сообщил по-немецки:

— Внимание. До консервации бункера полчаса. Идёт обратный отсчёт. Внимание…

— Мне была интересна ваша компания. Надеюсь, вы расскажете начальству о моём проекте. Ведь тот, кто знает — сможет использовать первым.

— Ты пытаешься продать ЩИТу непроверенную антигуманную разработку? — удивилась Наташа. Она откинула волосы за плечи и смотрела куда-то в стену, пребывая в задумчивости.

— Лишь говорю, что стоит быть на шаг впереди, чем тащиться позади всей колонны, склоняясь под тяжестью своих высокоморальных принципов. Вам иметь с ней дело рано или поздно, это разработка будущего. Так что и решать вам.

— Думаю, мы уже всё решили, — веско, ровно сказал Стив. Его рука подбадривающе сжимала плечо Старка.

Стив смотрел на капсулу и Баки внутри. На его чёткий профиль в обрамлении тёмных растрёпанных прядей грязных волос.

========== Часть 4. Спасение в Аццано ==========

Вся кровь, какая только есть в нём, ощущается бесконечно тяжёлой и тянет книзу. Она ленива и медленная, и если она и двигается, то только из-за стараний несчастного сердца. Интересно, оно тоже потяжелело? Оно, вообще, справится с этим?

Он слышит голос. Слушает его долго, пока не понимает — это его собственный голос. И он повторяет и повторяет, словно надеясь уцепиться словами за реальный мир. Потолок кружится, а тело неподъёмное. Его кровь весит тонны, и она медленно ворочается в жилах. Он пробует пошевелить руками и ощущает жёсткие обручи на запястьях. Всё правильно. После того раза они не оставляют его не привязанным.

— Сержант Джеймс… Бьюкенен… Барнс… жетон три-два-пять-пять-семь… Сержант Джеймс… Бьюкенен…

— Баки, — раздаётся вдруг из темноты, и от этого голоса он вздрагивает, а затем неосознанно вдыхает глубже. — Баки, Баки, это я… Стив.

Над ним наклоняются, и вместо потолка он вдруг видит. Стив, господи. Точно такой же, каким он оставил его в Бруклине после той ночи перед отправкой на фронт, когда он наговорил Стиву много лишнего… он точно такой же, и форма сидит на нём мешком, а каска на голове явно велика. Он всё тот же, и он… тут, в заднице Европы, а не дома в Нью-Йорке.

— Чёрт, Стиви… Что ты тут делаешь? Какого чёрта ты тут…

— Меня взяли в армию. Тише, Бак, — шепчет Стив и долго, очень долго расправляется с удерживающими запястья ремнями. — Сейчас мы уйдём отсюда. Тише. Скоро тут станет жарко.

А после он с его помощью кое-как шевелится, садится и свешивает ноги со стального стола, и Стив склоняется к его коленям и вдруг утыкается каской в живот, жадно вдыхает с грязных, прорванных кое-где штанин его запах.

— Какой же ты идиот, придурок, тупица, Бак. Как ты посмел попасть в плен? Ты ведь обещал мне, и что же ты делаешь?

Он запоздало понимает, что Стив всхлипывает, а штанина становится мокрой, и в том месте кожу жжёт.

Он хочет запустить пальцы Стиву в волосы и сказать, что всё хорошо, что теперь всё — точно — будет хорошо. Но его рука натыкается на каску и безвольно сползает по ней вбок. Он смотрит на тонкую, несуразно длинную шею Стива там, где край каски. Она влажная от пота и перепачкана то ли землёй, то ли сажей.

— Я был уверен, что тебя не призовут, — говорит он зачем-то.

— Я был уверен, что у тебя хватит ума не попасться в плен, — парирует Стив, приподнимая голову с колен.

Он разгибается, и едва достаёт ему, сидящему на столе, до подмышек.

— Нам надо уходить, Бак. Сейчас.

Он кивает. Стив хватает его тонкими, привычно холодными пальцами за ладонь и тащит к выходу.

Его штормит. Стены вокруг пляшут и замирают под разными углами. Стив кажется то мелким сопляком, то — внезапно — тренированным атлетом с горой мышц, ростом выше его на полголовы. Баки встряхивается и щурится. Нет, мелкий. Стиви, родной. Какого же чёрта ты здесь? ..

Он идёт медленно, мысли путаются. Вся его тяжёлая кровь, кажется, устремляется вниз, к ногам, и делает их неподъёмными, будто свинцовыми. Каждый шаг — как преодоление, и Стив, что-то взволнованно бурчащий себе под нос, взваливает качающегося Баки на правое плечо.

— Какой же ты тяжёлый! И когда ты успел отъесться?

Его мутит, но он всё равно смеётся — рвано, задыхаясь от собственных всхлипов.

— Ты знаешь, — говорит он сквозь хриплый смех. — В лабораториях Золы на удивление неплохо кормили. Иначе я бы коньки отбросил ещё раньше, до уколов и облучения.

— Облучения? О чём ты?

— Потом, Стиви. Если мы выберемся отсюда, — он замолкает и хмурится, сосредотачиваясь на переставлении ног, потому что тело совершенно не хочет слушаться, — если мы уйдём отсюда живыми, я расскажу тебе страшную сказку на ночь.

Они идут по длинному тёмному коридору и молчат, но он вдруг добавляет, потому что не в силах утаить:

— И даже если нет, Стив… Я очень рад, что ты тут. Я думал, ты мне мерещишься.

Стив останавливается на миг как вкопанный и хмыкает. Сжимает его руку покрепче на своём плече и говорит:

— Мерещусь, выдумал же. Не дождёшься.

Они доходят до развилки, и Стив, тяжело вздыхая, сгружает его по стеночке на пол.

— Посиди немного, — отвечает Стив на вопросительный взгляд снизу вверх, утирая лицо рукой и только размазывая по нему пот и сажу сильнее. — Я разведаю путь и вернусь.

Вдалеке начинают частить автоматные очереди, и раздаются басовитые залпы — ху-у-бух, ху-у-бух. Стены вздрагивают, но Стив бесстрашно отправляется в правый коридор, едва освещённый из разбитых окон под потолком.