Mamas and papas

- Доброе утро, - хмуро отвечает Джон, на что получает лёгкий подзатыльник от Мелиссы и строгую выволочку:

- Молодой человек, разве уместно здороваться таким тоном?

Джон вздыхает. Кладёт ложку рядом с глубокой тарелкой, приглаживает волосы и застёгивает пижаму на все пуговицы. Потом поднимает голову и нейтрально, но всё же более дружелюбно произносит:

- Доброе утро, тётя Роза, доброе утро, Наташа. Доброе утро, дядя Джеймс.

- Молодчина, - Мелисса проводит рукой по непослушным тёмным волосам, и Джон сильнее наклоняется к тарелке с хлопьями. - Папа бы гордился тобой.

Джон продолжает хлебать завтрак. И Баки, конечно, могло показаться, но он различил в бурчании под нос “папы больше нет”. Он хмурится на мгновение и подходит ближе, опирается на стойку бёдрами. Наташа с Розой мгновенно окружают работающую духовку и плиту, на которой всё дымит, бурлит и испускает эти невероятные ароматы, обсуждая будущее меню. Оценив ситуацию, Баки проскальзывает рядом и устраивается на соседнем с Джоном стуле. Удерживает самое нейтрально-незаинтересованное выражение лица, цапает пригоршню арахисовых орешков из вазочки посреди стойки и принимается методично их уничтожать.

- Что стряслось? Выкладывай, - проговаривает Баки неожиданно и очень тихо где-то между пятнадцатым и двадцатым орехом. Джон отвлекается от хлопьев и поворачивается к нему, но Баки продолжает смотреть прямо. - Эй, не пялься. Это же секретная информация. Ты не должен привлекать внимание, - говорит он, едва шевеля губами, и закидывает в рот ещё арахиса.

Джон вздыхает еле слышно и возвращается к хлопьям. Он продолжает есть так же, как Баки - жевать орешки, и Баки уже мысленно морщится и готовится отвесить себе затрещину за проваленную миссию, как Джон всё же открывает рот и говорит куда-то в тарелку:

- Только что, перед вашим приходом, звонила будущая классная. Я ведь в школу иду с сентября. Уже в понедельник. Мама давно место выбивала в определённой школе, которая неподалёку с тренировочным бассейном.

- Понял. И что критичного в звонке классного руководителя? - интересуется Баки.

- Она сказала кое-что важное. Первая неделя у них проходит в форме знакомства преподавательского состава и семей первогодок, там какой только фигни не планируется - фестиваль творчества, концерт, разные встречи. Она спросила, сможем ли мы поучаствовать в день отца, в следующий четверг, а мама была такая радостная, что нас взяли именно в ту школу, что не поняла толком вопроса и согласилась. А потом сидела и минут десять переживала, что ей теперь делать. Чувствую, прослыву дураком в первый же день, - вздыхает Джон и вяло ковыряется в хлопьях. Те уже совсем размокли и выглядят довольно сопливо.

- Это проблема решаемая, я думаю, - выдаёт Баки, раздумывая несколько секунд. - А тебе следовало бы быть более снисходительным к маме. Она очень старается для вас с Хлоей.

Джон морщится.

- Да знаю я, знаю. У нас лучшая в мире мама…

- Значит, ещё что-то? - понятливо уточняет Баки. Он быстро оглядывается - Роза уже пристроилась у шкворчащей сковородки с лопаточкой, на ней кремовый с рюшами фартук. Наташа нарезает кекс рядом на деревянной доске, а Мелисса аккуратно разливает кофе. И они говорят-говорят-говорят о чём-то, что Баки идентифицирует как “женские разговоры”. Не важно. Джон сутулится и словно опускает нос ещё ниже к тарелке. Того и гляди - утонет кончиком в молоке.

- Она зачитала предварительный список детей в моём будущем классе.

- И? Что с ним не так?

- Дэн Малкольм, - только и говорит Джон. Баки смутно припоминает.

- Тот мальчик из плавательной школы, который тебя достаёт?

Джон сжимает кулаки на столешнице и закусывает губу.

- Придурок. Ненавижу его. А теперь ещё и учиться вместе…

Баки вздыхает и легонько хлопает Джона по плечу. Ободряюще - как он надеется. Стив часто делал так для него.

- Нужно держаться, Джон, - говорит он. - Бывает, случаются вещи, которые сами расставляют всё по местам. А если нет - ты справишься в любом случае. Не поддавайся на провокации. Ему надоест твоё бездействие, и он оставит тебя в покое. Вот увидишь.

Джон еле заметно кивает, не разжимая зубы. Сзади подходит Наташа и ставит на стойку тарелку с кексом. Он торчит во все стороны тёмными бусинами изюма.

- О чём шепчетесь, мальчики? - хитро спрашивает Наташа, и Джон не может не улыбнуться в ответ на её лучезарную улыбку. Баки понимает его, у него тоже не всегда получается игнорировать.

- Это секретная информация, - выдаёт Джон и кладёт последнюю ложку с хлопьями в рот.

****

- Ты задумчивый сегодня, - говорит Наташа, когда они неторопливо едут к парку в сторону Бруклинского моста. Хлоя с Джоном мирно сидят сзади в переставленных из эскалэйда креслах и глазеют по сторонам в низкие окошки, здесь совсем недалеко, и Наташа надеется, что они не успеют заскучать. Роза наотрез отказалась ехать с ними, то ли на самом деле пожелав помочь Мелиссе с готовкой, то ли все же приняв их за романтически настроенную пару. Наташу эта несгибаемая черта в старушке по-доброму забавляет.

Баки оборачивается от окна и смотрит на неё своим облегчённым вариантом пробирающего сканирующего взгляда. Словно раздумывает, стоит ли открываться, стоит ли говорить вообще хоть что-нибудь. И Наташа с удивлением понимает, что раньше, пару месяцев назад, точно бы не ответил. Даже головы не повернул бы. А она бы и не стала спрашивать. Смысл? Но она спросила, и Баки смотрит на неё, и он собирается ответить - Наташа осознает это по чему-то неназванному, но заметно теплеющему на дне глаз. Джеймса всё чаще хочется называть на манер Стива - “Баки”. Удивительно, как такому, как он, как бывшему агенту может подходить такое дурашливое и во многом детское прозвище. “Джеймс” ложится на язык неповоротливо, хотя это установленная им самим граница, которую он пока не отменял. “Баки” просится с языка тем естественнее, чем дольше взгляд Барнса остаётся живым, играющим и странно-тёплым. Всё же человека делают глаза, думает Наташа. Кто бы что ни говорил, но глаза выдают, глаза рассказывают без слов. Глаза выбалтывают самые сокровенные тайны, если дать им хоть немного воли. Они светятся и наполняют лицо одухотворением. У Наташи уголок губ тянется вверх, и она позволяет себе кривоватую улыбку.

- Мы едем сейчас по улицам, которые я не узнаю; хотя мы определённо бродили тут со Стивом в детстве, да и позже я… передвигался по ним не раз, - негромко говорит Баки.

- Не удивительно, - пожимает плечами Наташа, мягко сбрасывая скорость и выворачивая на дорогу, ведущую прямиком к пристани. - Прошло много лет.

- Я не об этом, - замечает Баки, снова отворачиваясь к окну и рассматривая проплывающий мимо светофор, перекрёстки и витрины небольших магазинчиков на первых этажах. Наташа напрягается на несколько мгновений - ей кажется, что всё. Больше он ничего не скажет. Но Баки вдруг продолжает:

- Я говорю о разных позициях видения. О том, насколько по-разному воспринимается одно и то же различными людьми. Я ведь часто бывал тут на миссиях, когда был подконтролен ГИДРе. Я знаю Нью-Йорк, пожалуй, лучше многих других городов. Я смогу добраться до нескольких секретных точек - заброшенные здания и склады, где можно отлежаться несколько дней и найти спрятанные боеприпасы или аптечку - даже если останусь без зрения или буду тяжело ранен. Я знаю местную систему канализации наизусть, Нат. И ты знаешь, я очень высоко оцениваю твои навыки, но я могу затеряться в любой момент так, что ты даже не поймёшь, когда именно и куда я делся. - Баки берёт паузу, но Наташа и не думает возражать. Она всё понимает и без объяснений. - Я просто задвигаю эти знания подальше как что-то, сейчас мне не нужное. Вообще не нужное. Намного интереснее просто сидеть и лупиться по сторонам, словно едешь тут впервые. Осторожно, красный.

Наташа вовремя притормаживает и старается не подать виду, что слова Баки достаточно остро заточены.

- Когда ты ребёнок, - продолжает Баки, пока они стоят на светофоре, - ты видишь мир с особенной точки. И это не только рост - всё кажется больше и выше, основательнее, чем взрослому. Это внимание к особенным, только ребёнку понятным деталям. Это определённо страхи. Но и надежды. Готовность к чуду при каждом повороте за угол. И вместе с этим невнимательность и разбитые колени, - загорается зелёный, и Наташа трогается, боясь спугнуть хоть слово из откровенной речи. Баки замолкает ненадолго, но он явно намерен выговориться до конца. - Когда ты снайпер с вычищенными мозгами и кодами подчинения вместо личности, ты воспринимаешь город как сложную систему координат, путей отхода, удачных и неудачных лёжек и просто потенциально опасным или же безопасным набором вертикалей и горизонталей в определённых плоскостях, как навязанные условия, в которые тебя ставят принудительно. Вот цель. Вот город. Работай.