Поверь

- Идемте, - властно и тихо произносит Аид. – Танатос, - мрачный парень кивнул. – Гипнос, - ухмыляющийся склонил голову.

Последним к девушке приближается невероятно красивый юноша, Ганимед, в последний раз целует ее в щеку. Процессия, возглавляемая Аидом, движется к выходу, Персефона поправляет одеяние девушки. Они проходят мимо Луки, и теперь парень смотрит им вслед. Голова Амаи болтается на весу, но в один миг она замирает, поворачивается к Кастеллану; красные глаза резко и широко распахиваются, губы что-то шепчут. Танатос оборачивается, и тело девушки в его руках взрывается кровью, которая падает к его ногам. Сам бог смерти подносит к своему лицу окровавленные пальцы и облизывает их, чуть зажмурившись. Плескавшаяся на плитках кровь с бульканьем снова собралась и образовала тело девушки. Лука кричал со слезами на глазах.

Кастеллан метался в бреду, лоб покрывала испарина, пальцы сжимались до боли, ногти царапали кожу. А у его кровати, в изголовье, стояли две фигуры в плащах. Первая – девушка лет двадцати пяти со странными узорами вокруг глаз и на лбу, с красно-коричневыми, чуть спутанными волосами. Плащ скрывал тонкокостную, анорексичную фигуру, облаченную в темно-серый хитон. А рядом с ней возвышался Гипнос. Оба распростерли руки над спящим полубогом.

- Владыка Зевс будет благодарен тебе, Ата, - с усмешкой проговорил бог сна.

- Чем же этот мальчик насолил громовержцу, что он приказал мне им заняться, после того, как скинул с Олимпа? – хрипло поинтересовалась богиня обмана. – А ты, Гипнос, далеко не тихий, спокойный и благосклонный к людям, раз составляешь мне сейчас компанию…

- Должен же я быть противоположностью мрачному и черствому Танатосу, а, - ответил Гипнос, убирая руки. – Хватит с него, сколько уже мучаем… Идем, Ата.

Боги тихо исчезли в тени, а Кастеллан резко вскочил, хрипло повторяя имя любимой девушки. Лука тяжело задышал и замахал руками, свалив на себя копья и мечи. Выбравшись из-под арсенала, он осознал, что спит в спальном мешке в оружейной, куда перешел после того, как три ночи подряд обитатели домика Гермеса просыпались из-за его воплей и половину ночи не могли уснуть нормально. Чертыхнувшись, он повалился обратно, закрыв глаза ладонью. Боги его мучили уже который месяц. Словно не слышат они, не знают, того, что в смерти Амаи он винит себя в первую очередь. Одновременно с этим он испытывает к богам еще большую ненависть, презрение, отвращение. Они не дали ему проститься с ней, забрав на Олимп и закрыв туда доступ. Он много раз просил прощения у девушки, не прекращая, однако, верить и надеяться на то, что она жива. Слабый лучик надежды теплился в его душе и в его сердце.

Аннабет обеспокоенно наблюдала за Лукой все это время. Она пыталась его расшевелить, растормошить и вернуть к привычной жизни, но парень игнорировал все ее попытки. С праздника и ужина он уходил раньше всех, едва съедал малую порцию еды. А тренировки… Он с диким остервенением сражался со своим вымышленным противником, нанося такие удары, словно перед ним злейший враг, а не товарищ. Поверженные валились на землю с глухим стуком, со всего размаху и проводили в лазарете гораздо больше времени, чем обычно. И Аннабет догадывалась о причине такого поведения. Что-то случилось с той девушкой. Однажды поздним вечером мисс Чейз вышла из своего домика и заметила Луку, который с видом воришки крался куда-то в сторону границы. Обеспокоившись таким поведением друга, Аннабет бесшумно последовала за ним, держась на расстоянии. Несколько раз она теряла из виду сына Гермеса. А когда нагнала неуловимого Кастеллана, то застала одновременно милую и шокирующую сцену. Посреди поляны стояли Лука и какая-то девушка, он нежно обнимал ее, невесомо целовал в макушку, а та улыбалась и что-то шептала ему. Дочь Афины присмотрелась и узнала в девушке богиню (или полубогиню, кто знает) с Олимпа, с которой Лука танцевал во время празднества. Аннабет грустно улыбнулась и бросилась обратно к домикам, на ходу стирая редкие слезинки с раскрасневшихся от бега щек.

А теперь… дочь Афины предположила, что что-то случилось с этой Амаей, сумев вспомнить имя дочери Гебы и Геракла. Иначе как объяснить тот факт, что взгляд Луки порой темнеет, в нем зажигается какая-то злоба, ненависть, и он, кажется, смотрит сквозь них, куда-то вдаль.

Амая выжила. Иначе не могло быть, она же дочь Геракла и Гебы, ее кровь в некоторой мере спасла ее. Немалую роль в этом сыграл Аполлон, обучавший искусству врачевания самого Асклепия, (ученик превзошел учителя), исчезнувшего спустя некоторое время после рождения Амаи. Геба не отходила от кровати дочери ни на шаг, все время проверяя ее состояние и следя за ним. Порой в эти покои заходил Ганимед, приносивший богине вина и, с грустью на красивом лице глядя на спящую раненую девушку, аккуратно поднося к ее губам вино и нектар, нежно приподнимая голову Амаи, заставлял ее, бессознательную, выпить хотя бы пару глотков. Затем, едва касаясь, целовал ее в лоб и тихо уходил, сжимая в руках полупустую чашу.

Геракл был зол, как черт, едва не разгромил собственную оружейную залу, порывался «спуститься с горы и накостылять этому наглому юнцу». Благородные порывы отца сдерживали в два приема Алексиарес и Аникет, убеждая того не устраивать экзекуции, говоря, что Амая действительно любит этого сына Гермеса, и не простит отцу такого своеволия. Герой, совершивший двенадцать подвигов, ворчал, как недовольный старик, хватался за лук и стрелы, но успокаивался, едва появлялась Геба, которая либо рассказывала о состоянии дочери, либо уводила их в ее комнату. Там находилась сокрушенная Илифия, страдающая от того, что не в силах помочь племяннице.

Благодаря стараниям Аполлона и Гебы Амая вскорости пришла в себя. Первые дни после пробуждения она провела в постели, принимая еду и питье из рук Ганимеда, науськанного Герой. А уже через неделю предстала перед Зевсом, которые последние дни провел в раздумьях о судьбе внучки, детство которой он видел перед собой и даже участвовал в воспитании.

- Амая! – громогласно произнес Зевс, его голос отразился от стен зала, эхо гулко, зловеще и, медленно затихая, звучало вокруг. – Произошедшее с тобой некоторое время назад…

Сидевшая на коленях перед владыкой и склонившая голову девушка поморщилась от боли в затягивающихся ранах, руки сжались в кулаки.

- …является следствием твоей и только твоей беспечности. Ты посмела нарушить законы и без моего ведома или ведома моей супруги, своих родителей, ты сбегала вниз на землю, ради безумных и бессмысленных встреч с полукровкой из известного всем нам Лагеря. Нам неизвестно, что еще происходило на Земле, но наказание ты, Амая, дочь Гебы и Геракла, понесешь сполна и за двоих.

Девушка с усилием сморгнула бегущие ручьем слезы, вызванные столь тяжелыми и серьезными словами и болью в ранах.

Громовержец поднялся со своего трона, следом за ним встали остальные олимпийские боги, верховный бог ударил своим скипетром по мрамору, и звук его разнесся по залу, подобно гонгу, и, казалось, дополнительной тяжестью лег на плечи Амаи и еще больше придавил к полу.

- Амая, дочь Гебы и Геракла, на неопределенный срок ты спустишься в царство Аида, до тех пор, пока один из Богов Большой Тройки, - на этих словах брови присутствующего Посейдона подскочили вверх, на лице отразилось недоумение и удивление: «А я тут при чем?» - Не решит, что ты все поняла, осознала и готова подняться наверх и вернуться сюда, на Олимп. Отправляйся немедленно!

Из тени колонны вышла бледная, но невероятно красивая женщина с собранными длинными черными волосами, казавшимися невесомыми. А глаза казались многоцветными, но как-то поблекли немного, потеряли привычный цвет и жизнь. Персефона, супруга Аида.

- Вместе с Персефоной ты спустишься туда, - подвел итог громовержец и жестом показал, что все свободны. Двери распахнулись, и к дочери со слезами на глазах бросилась Геба, обнимая и целуя ее. За ней следовали Геракл, Алексиарес и Аникет, которые присоединились к своим женщинам в скорбном печальном молчании, не проронив ни слезинки. Распрощавшись с ними, Амая поклонилась олимпийцам и вместе с Персефоной покинула зал.