Поверь

Привычным движением сорвала с пальца кольцо, в одной вспышке обернувшееся мечом. Первый «зверь», рыча, рванулся в атаку, а девушка, обернувшись вокруг своей оси, точным ударом снесла ему голову. Прах медленно осел к ее ногам.

- Совсем зеленый и маленький, похоже, - прокомментировала Амая, оглядывая еще троих приблизившихся. – А с вами, думаю, сложнее будет…

Лука резко затормозил в лесу, не пробежав и половины пути. Затем обнажил меч, что есть силы, рубанул им по старой коряге, отозвавшейся печальным громким скрипом, и бросился в обратную сторону. Зря он послушал ее и ушел, всю дорогу его разъедало сильнейшее беспокойство и страх. Страх того, что он потеряет ее.

Он вернулся вовремя: Амая сразила уже троих. Девушка блокировала мечом удары тяжеленой палицы. На скуле виднелся свежий и тонкий порез, уже почти затянувшийся. А в руках – дрожь от сильной усталости, от изнуряющей битвы. Лука бросился наперерез противнику, который заходил девушке со спины и прижался к ней спиной.

- Лука, я же просила!.. – хрипло крикнула она, нанося новый удар и рассекая тельхину грудь. Их противники рассыпались пеплом, но остались еще четверо.

- Наверное, это последние отбившиеся от стаи, - заметила Амая, перехватывая меч двумя руками. Лука вышел чуть вперед.

- Мы справимся, - проговорил он, принимая первую атаку на себя. Девушка скрестила клинки со следующим. Режущий звон металла неожиданно неприлично громко огласил окрестности. Казалось, его было слышно за километры, казалось, сейчас сюда сбегутся все обитатели Лагеря и слетятся гарпии. Но так только казалось двум бойцам, погрузившимся в запал битвы. Выбив нож из рук противника, Лука ему, предположительно, в горло вогнал клинок. Тельхин взорвался, а парень рванул к следующему. Амая не отставала от него, разрубая своего противника.

Сконцентрировавшись на одном, дочь Гебы не заметила другого. Со спины к ней крадется последний тельхин из шайки напавших. Как только она повергла стоявшего перед ней противника, другой рубанул меч по ее спине. Амая резко прогнулась с криком. Лука оглянулся, и на его глазах тельхин снова ударил ее, по ключице на этот раз. Парень бросился к ним и одним ударом по спине отправил противника в преисподнюю.

- Амая! – он подхватил падающую девушку и аккуратно уложил ее под дерево, придерживая. – Амая, ты… Ты,… Как же это… Я даже амброзию с собой не взял… - шептал Кастеллан, прижимая ее к себе и беспорядочно целуя. Красная кровь с золотистыми вкраплениями еле заметно искрилась в лунном свете и оставалась на его руках и куртке, на губах. – Держись…

Амая дернулась, из ее горла вырвались хрипы, казалось, еще немного, и хлынет кровь.

В воздухе появился аромат кипариса, и в маленьком вихре возникли Геба и Аникет, державший мать за руку. Они мгновенно оказались рядом с парой, Аникет решительно забрал свою сестру из рук Луки, а Геба плеснула на ее раны нектар. Затем осмотрела меч, которым была ранена ее дочь и вынесла неутешительный вердикт: «Лезвие покрыто ядом».

- Я же ей говорила, - горько и мрачно произнесла богиня. Затем повернулась к полукровке. – Возвращайся в Лагерь, Лука Кастеллан. Я позабочусь о своей дочери.

- Но… - пытался возразить взволнованный Лука.

- Нам надо спешить, - прервала его Геба. – Она бессмертна, она не умрет от болезни и долго не состарится. Но эти раны нанесены отравленным клинком, они могут убить Амаю. Прощай, Лука Кастеллан. Можешь молиться о том, чтобы с моей дочерью было все в порядке.

С этими словами богиня взяла сына за руку, и они исчезли в вихре.

Лука вернулся в свой домик и просто упал на кровать. Он не снял куртку и не вытер руки, испачканные кровью любимой девушки. Ему было плевать, увидят его таким обитатели Лагеря, что они с ним сделают, когда узнают, что он натворил. Его сейчас волновало то, что скрыто от его глаз. Проснувшийся от шороха Эфан Накамура с ужасом смотрел на искрящиеся пятна странной крови. Лука смерил его ничего не видящим и не выражающим взглядом, но ничего не сказал, вернувшись к осмотру потолка.

Две недели прошли для парня как в тумане. На тренировках он был рассеянным, пропускал слишком легкие удары, хотя и слыл лучшим мечником за последние годы. Эфан не рискнул рассказать о ночном видении, нутром чувствуя, что делу это все равно не поможет, а их старосте может стать только хуже.

Как-то раз, после ужина, Лука ушел на берег озера, сел на песок, устремив взор свой в небеса, представляя, что где-то там, за облаками, за сотнями километров скрыт Олимп, где сейчас Амая. Жива ли она, он не знал, но искренне надеялся на это и до дрожи боялся худшего исхода. Проходивший мимо Хирон снова подозрительным и сочувствующим взглядом посмотрел на подопечного, не зная, в чем причина его депрессивного состояния, но искренне желая ему помочь. Только Лука все равно будет отмалчиваться, не собираясь открываться даже ему или Аннабет.

Как только Хирон скрылся, к сидящему на берегу Кастеллану приблизился мужчина, держащий у своего уха мобильный телефон.

- Здравствуй, Лука, - тихо позвал он, убирая телефон. Кастеллан лениво и медленно повернулся голову, с отзвуком злости и гнева глядя на своего отца. Вестник богов Гермес присел рядом с ним, внимательно посмотрел на сына. – Я рад тебя видеть.

- Это не совсем взаимно, - ответил Лука, обнимая колени. Разговаривать со своим отцом, к которому он не питал позитивных чувств, сейчас не хотелось.

- Сынок, я хотел встретиться с тобой. А еще…

- В кои-то веки, - съязвил Кастеллан.

- Похоже, ты не настроен сейчас на разговор со мной, - вздохнул Гермес и поднялся на ноги. – Что же, я подожду. Но весть тебе передать я обязан.

Лука повернул голову, ожидая того, что скажет отец.

- Прости меня, - извинился Гермес. Парень смерил отца не понимающим взглядом, но решил подождать продолжения. – Я не первый раз извиняюсь перед тобой, но сейчас…

Гермес замолк, подбирая слова. Лука уже собирался отвернуться, но Гермес решил ничего не скрывать и не приукрашивать, сказать все начистоту.

- Лука, Амая умерла.

В этот вечер последняя нить доверия оборвалась. Душа, казалось, опустела. В этот вечер Лука впервые плакал, не в силах поверить.

========== Глава 7. Ложь во благо. ==========

За последний месяц Луке стало немного лучше. Взгляд прояснился, стал более сфокусированным, фразы, произносимые парнем, утратили свою рваность, незаконченность, опустошенность. Кастеллан еле заметно улыбался, следя за шутками и проделками братьев Стоулл. Но по ночам его мучения продолжались. Один тяжелый сон преследует его почти каждую ночь. Сначала он видит Амаю в белом платье, весь ее силуэт излучает тепло и свет, сама девушка нежно улыбается и тянет к нему руки, пытаясь прикоснуться, обнять, прижать к себе. Но едва он касается эфемерных, призрачных пальцев, как обстановка резко меняется. Лука оказывается в огромном, просторном зале, высоком, таком, что, кажется, само небо чуть опустилось, чтобы прикрыть зал, послужить ему крышей. Посреди располагается каменное возвышение, на котором лежит дочь Геракла и Гебы, в том облике, в каком он ее видел живой в последний раз: вся испачканная собственной кровью – облаченная в короткий белый хитон, который пропитался сукровицей. Ее окружают фигуры в пеплосах, скрывающих лицо. Но вот один из них с легким, тихим шорохом падает на пол, открывая испорченное печалью, постаревшее в миг лицо Геракла. Вся фигура героя, всегда высокая, статная, величественная, сейчас сжалась и съежилась, а глаза, казалось, не видели ничего, кроме мертвого тела любимой и единственной дочери. Он подходит к Амае, аккуратно сжимает тонкие и холодные пальчики, глядя на закрытые глаза ее и приоткрытый рот, на засохшую корочку крови на губах. К Гераклу бесшумно приближается тонкая маленькая фигура, с последним ее шагом спадает пеплос, открывая юную печальную Гебу, держащую мужа за плечи. В глазах богини застыли слезы. У изголовья на коленях сидят Алексиарес и Аникет, исполняя роль караула. С другой стороны к импровизированному алтарю подходят все олимпийские боги, каждый из них прикасается ко лбу девушки и что-то шепчет. Последним приближается Аид, а вместе с ним еще два парня, братья-близнецы, с кучерявыми темно-коричневыми шевелюрами в черных балахонах. Мрачный и молчаливый покорно поднимает на руки ее тело, а другой ухмыляется, глядя на это.